Он помолчал, глядя, как над черепичными крышами пролетает пушистый утренний снежок.

— Одно ему спасение, кабы сам он явился, с повинной, — сказал фельдфебель. — Указы бывают. Кто из побега явится своей волей, тому полное вин отпущение. И попрекать не велено.

— Во время войны? — скептически фыркнул я.

— И во время войны тоже, — совершенно серьёзно ответил Климов. — Только один раз в жизни. Второго побега не прощают уж никому.

Десяток новобранцев я выстроил в избе у кожевницы, потому как разговор предстоял конфиденциальный и долгий, а на улице ударил лёгкий морозец. Вдова, поглядев на наши мрачные лица, ушла к соседке, прихватив с собой ещё и кошку. Стояли в тесноте, практически толпой, а не строем, но лучше уж так.

— Стоять вольно, отвечать правду, — сказал я. — Кто соврёт — всё равно увижу. Откуда партию гнали?

— Из Юрьева, ваше бл… Господин капрал, — сказал Тарас. — Владимирской провинции. С осени шли, с Покрова.

Два месяца пешком, получается. Я прикинул мысленно, километров этак с тысячу они прошагали.

— Сколько было в партии? Сколько дошло? — спросил я.

— Шесть десятков было, пятьдесят три пришло, — ответил Тарас.

— Семерых куда дели?

— Трое дорогой померли, четверо убежали, — чуть смутившись, ответил Тарас. — То есть, бежали-то больше, почти всех нашли, а эти с концами.

— Кто Захару земляк? — спросил я.

— Я, господин капрал, — робко ответил Филимон, ровесник сбежавшего. — С одной волости, деревни наши в семи верстах.

— Семья у него есть? — спросил я.

— Мамка вдовая, да две сестры, — шмыгнул носом Филимон. — Батьку их в позапрошлый набор взяли, сгинул где-то.

— А его-то самого как в рекруты? — хмыкнул я.

Филимон помялся, глянул на своих.

— Так это… Миром порешили. Вместо старостина сына, он у него единственный… — сказал Филимон.

Я матюгнулся сквозь зубы, и Филимон инстинктивно вжал голову в плечи, но ругался я не на него. Меня забрили так же. Обычное дело, по всей России так рекрутов и набирают. Сирых, убогих, кого не жалко, за кого никто не заступится. Миром порешили, и вот сопляк, которого фузея отдачей с ног сшибёт, топает в рекрутской команде, а здоровенный лоб лежит на печи и пироги ест.

— Так, дальше. Что в последние дни говорил? Спрашивал чего? Упоминал, может? — спросил я.

Рекруты переглянулись.

— Скок вёрст до дому, спрашивал, — подал голос Влас, здоровенный чернявый парень с кулаками-кувалдами. — Ему сказали, тыща с лишним. Он не поверил.

— Ещё что? — нетерпеливо спросил я.

— Спрашивал, что за побег бывает, — совсем тихо произнёс Филимон.

— У кого?

— Ему Арсений Кузьмич сказал, что за первый раз прощают, — сказал Филимон.