Остальные четыре лодки развернулись, пошли врассыпную. Две из них, более осторожные, начали отступать. Но третья и четвёртая, наоборот, прибавили ходу. Они шли прямо на нас, их кормовые фальконеты плевались дымом и железом, но дрянные богдойские ядра ложились с недолётом.

— Абордаж готовят, — сказал Гришка, откладывая нож и хватаясь за ружьё.

— Да это мы с радостью, добро пожаловать, — пожал плечами я.

Мы выстроились у борта, все амурцы. Даже Умка взялась за лук.

Первая джонка подошла на полсотни саженей. Хунхузы начали вести огонь, но их допотопные ружья били куда угодно, только не в нас. После долгой борьбы с британцами, это уже казалось нам шуткой. Гаврила Семёнович махнул рукой:

— Огонь!

Слаженный залп ружей, а потом ещё и несколько точных стрел, остудили пыл хунхузов. Выжившие налегли на вёсла, стараясь отойти подальше. Вторая джонка, тоже стремившаяся сократить расстояние, попала под новый залп наших немногочисленных, но куда более современных и точных пушек.

Картечь снесла полпалубы. Одно из орудий ударило в мачту и та рухнула, накрывая гребцов. Джонка замерла, закачалась на волне, и мы дали новый залп из ружей.

Оставшиеся развернулись, взбили воду, и через минуту скрылись за поворотом. Только пена осталась.

Капитан вытер пот.

— Империя Цин их сама не любит, но раз теперь левый берег Амура наш…

— То и проблемы с оставшимися тут хунхузами тоже наши, — кивнул я.

Пост открылся спустя двое суток. Мы огибали низкий, заросший тальником остров, и я узнал наш частокол. Срубленный из лиственничных брёвен, с вышкой и воротами из толстых плах, он стоял на высоком мысу, где река делала крутой поворот.

Капитан приказал убавить ход, и «Двина» медленно, осторожно, словно кралась, подошла к причалу. Матросы выскочили на берег, закрепили канаты.

Я спрыгнул на доски и ноги чуть не подкосились от долгой качки. Зашагал к воротам. Там уже столпились наши, разглядывая ушедший больше чем на год отряд. Навстречу вышел Травин. Ещё не старый, но явно уставший после зимовки. В бороде его прибавилось седых волос, а под левым глазом красовался новенький, ещё свежий, шрам. Увидев меня, человек которого я оставил сотником, а теперь уже атаман, остановился.

— Жданов! — рявкнул он. — Живой, чёрт⁈

— Живой, Михаил Глебович.

— Как там на Камчатке?

— Да ничего, держимся, — ответил я. — Цунами вот видели.

Амурцы начали окружать своего атамана, он обращался к каждому, смеялся, хлопал по плечу. И тут из ворот выбежала Чуруна, жена Терентьева. Смуглая орочка, с толстой чёрной косой, да в русском уже сарафане. С разбегу бросилась Ивану на шею и так повисла.