— Мысль, скажу, не пустая, — протянул он. — Коли будешь самогон добрый делать, то оно всегда в цене было. Если наладишь толком — станице от того польза. И кому из станичников приработок сыщется, и казне нашей, глядишь, приварок.

Он перевел взгляд на меня.

— Но вот, что думаю. У тебя же там склон. Ты как строить амбар то собрался?

— Есть мысли, атаман. Это так и так уже по весне решать нужно будет. Мне бы только соизволение.

— Так просто землю не режем, сам знаешь. Надо на круг выносить. Однако, — он чуть усмехнулся, — если Семен Феофанович не против да дед Игнат согласен, то я перед обществом слово скажу, что дело стоящее Прохоров младший затеял. Понял?

— Понял, — кивнул я. — Спаси Христос, Гаврила Трофимович. Будет польза, обязательно будет.

— Вот и ладно, — сказал он. — Круг соберем, там и решим.

Он уже потянулся к другой бумаге, но, будто вспомнив, снова поднял глаза.

— Кстати, Григорий, — сказал он ровнее. — Есть еще одна весть до тебя. Помнишь Лещинского, что у нас с жандармами все пропавшие деньги искал?

— Как же не помнить, — буркнул я.

— Так вот, — атаман поморщился, — дело по нему закрыто. Все, что творилось и с деньгами, и с Костровым, и со всей той историей, — повесили на него. И даже нападение на вас с Афанасьевым под Георгиевском. Все в кучу. Удобно вышло — мертвый ничего не скажет. В бумагах все красиво: и злоупотребления, и связи, и прочее. Словом, удобного козла отпущения нашли. Хотя, по правде сказать, дрянь он человек был, хоть и нельзя так об усопших, — перекрестился атаман.

— А Жирновский? — спросил я, чувствуя, как внутри неприятно холодеет.

Гаврила Трофимович посмотрел тяжело.

— Про графа в бумагах ни слова, — ответил он. — Слишком высоко там нити идут. Пока он чист. По крайней мере, на бумаге. А там видно будет.

Я кивнул, хотя внутри все сжалось.

«Значит, шито-крыто, — мелькнуло. — Удобно у них там наверху: графа прикрыли — повесили все на мертвеца. А живые гуляют дальше… пока».

Атаман, будто прочитав мои мысли, хмыкнул.

— Ты, Гришка, об этом голову не ломай сейчас, — сказал он. — У тебя свое дело. Земля, дом, семья. И дай Бог, вся эта грызня господская минует тебя впредь.

* * *

К Семену Феофановичу я заехал уже под вечер. Он сидел у крыльца, чинил ремень.

— Ну? — поднял он глаза. — Что сказал атаман?

— Сказал, что дело стоящее, — ответил я. — Круг решать станет. Если станица не против — то и на дворе выйдет прирезать малясь. Мне много-то и не надо. Там только со склоном хлопотать придется, но есть мысля, как сладить.

Семен кивнул, будто ничего другого и не ждал.