Я мысленно прикидывал расстояние — где можно ускориться, где дать коням роздых, где сменить Звездочку на Ласточку.

Небо понемногу серело, горы слева и справа вылезали из темноты, как огромные тени. Слева уже чуть брезжил свет, когда над головой знакомо свистнуло. Уже можно было ускоряться, и лошади перешли на рысь.

Раздался характерный, знакомый крик.

— Ну, кто это тут у нас такой ранний? — пробормотал я, задирая голову.

Хан описал круг над дорогой, легко сложил крылья и, не особенно стесняясь, плюхнулся мне на левую руку в перчатке. Звездочка дернулась, фыркнула и попыталась уйти в сторону.

— Тише, красавица, свой это попугай, — я потянул повод, пригладил гриву. — Не ест он лошадей. По крайней мере, пока.

Хан недовольно щелкнул клювом, попытался клюнуть меня в нос. Я краем глаза видел его желтый глаз — живой, внимательный.

— Ага, понял, — усмехнулся я. — Тоже в дорогу собрался? А завтрак кто тебе собирать должен?

Я достал из сундука кусок мяса, поднес на ладони. Сокол дернулся, клюнул ловко, одним движением. И снова уставился на меня, чуть наклонив голову.

— Не наглей, товарищ, — сказал я. — У тебя диета.

Он возмущенно прощебетал что-то, но все же схватил мясо, расправил крылья и перелетел на ближайшее дерево у дороги, устроился на ветке.

— Ладно, лопай и следи давай, — пробормотал я. — Раз уж взялся за разведку.

* * *

Часа через два дорога вывела к броду через небольшую речушку. Звук воды был слышен еще издали: ее стало гораздо больше, чем летом. В жару этот ручей проезжал не напрягаясь. И видать, сейчас вода ледяная, да еще и течение бурное. По берегам серели голые кусты, кое-где валялись обломки веток.

Ноябрь давал о себе знать. Вода темная, у самого берега — ледяная крошка.

Я уже собирался переправляться, как Звездочка сама замедлила шаг и фыркнула.

Впереди, чуть ниже по течению, показалась телега. Ее явно снесло. Стояла почти поперек русла: одним колесом еще на мели, другим уже в воде.

Лошади рвались, бились в упряжке. Вода била им по брюху, чуть ниже груди. Из кузова доносился детский визг.

— Мать вашу… — сорвалось у меня.

Я подогнал Звездочку. Ближе картина стала еще «веселее».

Казаки с такими лицами обычно матерятся, как сапожники, но этот только молча упирался. Стоял в ледяной воде, ухватившись за хомут ближайшей лошади. Пытался развернуть ее грудью к берегу, а та дурында, обезумев, рвалась вперед, на глубину.

В телеге трое детей — двое поменьше, один постарше, лет десяти. Все вцепились в борта, глаза круглые.

— Эй! — крикнул я. — Стой, не дергай!

Он только головой дернул, но послушался, замер, тяжело дыша.