Илана плакала. Молча, без всхлипов, роняя горячие капли слёз и с трудом удерживая подрагивающие губы.

— Успокойся, дочка. — украдкой прошептал любящий отец, пропуская мимо ушей вступительную речь Вождя. — Ты противоречишь сама себе, своему Предназначению и Долгу. Успокойся и…

— Ты мне не веришь. — потерянно и печально произнесла Илана, опуская глаза и начиная перечислять: — Мои служанки уже заглядывают ему в рот и ищут его одобрения, прислуживая без моих на то повелений. Он поил меня вином из ритуальной чаши Смерти, и я пела ему песню любви на наречии Народа, не отдавая отчёта тому, что творю. А он понял её без перевода, чуть ли не дословно. И сегодня утром, словно в насмешку над нами, устроив себе разминку, призвал Духовного Зверя. Он призвал Дракона, отец, Дракона!

Шаман неверующе фыркнул и хотел было высказаться, но так и не проронил ни звука, погрузившись в собственные мысли…

* * *

Полумрак внутри юрты едва-едва разгоняли мерцающие отблески небольшого очага, расположенного напротив входа, вокруг которого широким полукругом восседал десяток убелённых сединами мужчин. Их узкие, словно высеченные из красноватого камня лица, вскользь задеваемые пляшущими по стенам тенями, надменно и величественно взирали на меня из-под капюшонов, украшенных мордами лесных зверей. Волки, медведи, лисы… Некоторых я так и не смог определить, признавая несовершенство своих познаний в фауне. Украшенная когтями и клыками одежда символизировала их успехи как охотников и воинов, а в том, что передо мной именно они, я не сомневался ни капли. Их выдавали глаза и позы расслабленных, но готовых к немедленному броску хищников. И только один из них, сидевший в тени, вдали от всех, малозаметный и едва различимый, тот, за кем спряталась Илана, остался для меня загадкой.

Приняв церемониальную позу сэйдза, я устроился на пятках как можно удобнее и ожидающе застыл в неподвижности, вынуждая Совет Племён первыми начать разговор. Делать оскорбленный вид и бросаться, пусть и обоснованными, однако бессмысленными обвинениями? Увольте, такой потери лица мне не позволит собственная гордость. Один только взгляд выражал моё недовольство происходящим и, устремив его на рослого старика-медведя в центре полукруга, я счёл достаточным свой вклад в первый в своей жизни дипломатический дебют.

Трое вождей-волков о чём-то зашептались между собой — склонив головы, они не стесняясь, но всё же в полголоса обменивались мнениями: в интонациях сквозили недоумение, удивление и разочарование. Но меня интересовал только старик-медведь, что неторопливо поднялся со своего лежака на ноги и выступил вперёд.