По двору шел тот же Арсений, которого Аксинья видела сотни раз, в старом кафтане и простой шапке. Рукавицы так и торчали за поясом. Только теперь у крыльца его ждал человек Ивана Ивановича.
Елена проводила его взглядом.
— Осенью его все человеком Бельского называли.
— Он и служил через Бельского.
— А теперь Иван сам за ним посылает.
Аксинья поправила сверток в руках.
— Служба такая.
Елена хмыкнула и пошла дальше по переходу. Аксинья двинулась следом, но перед поворотом все-таки еще раз посмотрела вниз.
Сухой успел скрыться в царевичевых хоромах. Писец остался возле конюшни с раскрытой книгой. Рядом с ним стоял Клюшин, а чуть поодаль ждали еще двое из тех молодых людей, которых Арсений отбирал для службы. Никто из них расходиться не собирался.
В комнате у Елены было тепло, пахло воском. На большом столе лежали ткани, принесенные утром от торгового человека, рядом женщины разбирали свежевыстиранное белье. Где-то надо было подштопать рукав или сменить завязки; часть вещей уже можно было убрать до весны. Аксинья положила свой сверток на край стола и сразу взялась за работу.
Елена перебирала шерстяные отрезы для дороги.
— Этот оставим на Слободу. Тонковат, зато под теплый кафтан годится.
Аксинья проверила край расправленной ткани и отложила ее отдельно.
— Подкладку к нему лучше другую взять. Эту быстро протрешь на локтях.
Разговор у окна пока не продолжали. В комнату то и дело кто-нибудь входил: одна девушка приносила чистые убрусы, другая уносила рубахи в починку. Потом пришла Прасковья с ключами от кладовой. Она доложила, что взяли два полотна и мех на воротник. Уже у двери задержалась и добавила:
— Девки опять языками мелют. Теперь говорят, Сухому за царевича серебра столько дали, что двоим не унести.
Елена даже не обернулась.
— Кто видел?
— Никто, потому и говорят.
Прасковья усмехнулась и ушла.
Аксинья продолжила распарывать старый шов. Про деньги Арсений ей ничего не рассказывал. Впрочем, почему должен был? Она ему ни жена, ни сестра, да и считать его пожалования ей никто не поручал.
Елена провела ладонью по ткани и вдруг спросила:
— А для себя он вообще чего-нибудь просил?
Аксинья сперва решила, что речь все еще о деньгах.
— Просил много чего. Когда Иван Иванович болел, все требовал чистого полотна и воды. Посуду велел отдельную дать. Потом людей при конюшне просил, плотников. Еще писец ему понадобился, а после пожара — место под сарай…
Елена посмотрела на нее поверх сложенного отреза.
— Это все для дела. Себе-то что?
Аксинья перестала распарывать шов и задумалась.
— Ни земли, ни денег, насколько знаю, не просил. А родню к Ивану Ивановичу ему и тащить незачем: племянник дома при матери, ему конюшенная служба и даром не нужна.