Ночные холода, наконец, отступили, земля благоухала молодой сочной травой, цветущим багульником и мокрой корой деревьев с набухшими почками. После вечернего дождя дорога раскисла, но лошади и у Сатиса, и у рыцарей были отменные, бежали резво, быстро. И совсем в другую сторону. Молодой месяц смотрел лукаво и почему-то напоминал принца Саргуля.

«Ну, как ты выкрутишься, Кара? — шептал он. — А давай как в старые добрые времена? Всех зарежем в честь великого дела Растерзателя».

Наверное, это неправильно, подумала Кара. Зарезать нищего деда, сидеть рядом с «вассалом» — так морты называли человека, чья воля ему самому больше не принадлежала, замышлять кое-что гнусное и при всем этом чувствовать себя… нормально, обыденно, как всегда. Это «как всегда» принадлежало той Каре, с которой ее потихоньку знакомила Тьма. Кара же нынешняя раздиралась между противоречивыми желаниями. С одной стороны, ей хотелось ту Кару сжечь и прах развеять по ветру, с другой, она понимала, что без той Кары с Асхаром не справиться — ни ей, ни кому-либо еще.

Лэйн Гильяхор ни разу не оглянулся и скорость тоже не сбавил. Каре даже подумалось, что он раскусил ее план и заманивает в чащу, чтобы разделаться с мортовским злом, просочившемся в его жизнь. В том, что нити их судеб переплелись, Кара не сомневалась, а мыслям о Лэйне больше не сопротивлялась. В конце концов, мечты — это нормально, может, слишком по-человечески, но в дни, когда мир раскалился, словно железка в костре, остудиться в иллюзиях было спасительно приятно.

Наконец, Кара решилась.

— Стой, — закричал Фарм, откликаясь на ее зов и едва ли не срывая глотку. С вассалами была одна сложность. Они так хотели угодить хозяевам, что могли перестараться.

Рыцари его услышали, но остановились не сразу. Каре с Фармом пришлось ждать, когда к ним подъедет Лэйн, отделившийся от своей группы.

«Спесивые гордецы, вот, кто они», — напомнила Тьма в ее голове, но Кара отмахнулась. В предстоящем деле Тьма помощником не являлась.

— Узнаешь? — спросила она Гильяхора, когда он приблизился. Откинув капюшон и сбросив маскирующие ее чары, Кара подставила лицо под слабый свет умирающего месяца.

Лэйн, разумеется, не мог ей ответить, Кара же вдруг поняла, что ее жутко раздражал черный цвет его плаща и доспехов. Кинжал санкристий в ножнах на поясе — особенно. Было во всем этом что-то… из прошлого. Союз с Тьмой позволял ей видеть ночь в мельчайших деталях, но лицо Лэйна скрывал шлем с гербом Ордена, и она с трудом сдержалась, чтобы не дать волю эмоциям. А хотелось кричать о своей ненависти к Сантане и его слугам на весь мир. Глупо было отрицать, что Тьма меняла ее психику. Такие союзы даром не проходили. Потому Кара сдержалась и, выдохнув, процедила сквозь сжатые зубы: