«Цера».

«Цера» начала стрелять.

Наш условный сигнал.

Пора уносить ноги.

Я резко взглянул на Хотчкиса.

В его глазах, видимых через стекло шлема, отражалось то же самое понимание и тревога. Теперь тратить драгоценное время на попытку контакта с этими неизвестными, когда корабль звал назад, было бы верхом глупости.

«Цера» и не думала останавливаться на трёх залпах. После короткой паузы астероид снова содрогнулся. И снова. И снова. Залпы орудийных батарей обрушивались один за другим, с какой-то отчаянной, исступлённой частотой.

Это уже не было похоже на условный сигнал.

Это было похоже на панику.

Вибрации стали настолько сильными, что нам с Хотчкисом пришлось опереться о стену, чтобы удержаться на ногах. С потолка посыпались уже не только пыль, но и мелкие обломки.

Переглянулись ещё раз. Никаких слов не потребовалось.

Такой шквал огня мог означать только одно — призыв к немедленной эвакуации всех наших групп. Мы, не сговариваясь, развернулись и бросились обратно тем же путём, которым пришли. Побежали к пролому, через который вошли на базу. Каждая секунда была на счету. Уж слишком настойчиво, слишком отчаянно нас звали обратно на корабль. Мысль о неизвестных, скрывающихся в глубине базы, мгновенно отошла на второй план. Сейчас главным было успеть вернуться.

Холодный липкий страх сковывал внутренности, пока мы с Хотчкисом неслись по изувеченным внутренностям базы. Каждый скрежет металла, каждый осыпающийся с потолка камень казался предвестником неминуемой беды. Мрак здесь был густой, почти осязаемый, и лучи наших нашлемных фонарей беспомощно растворялись в этой бездне, выхватывая лишь фрагменты разрухи.

Периферийным зрением я то и дело ловил какое-то движение за спиной — мимолетную тень, скользящую за покосившимися обломками переборок. Инстинктивно оборачивался, напрягая зрение, но там неизменно царила лишь угрюмая пустота.

«Паранойя, — одергивал сам себя, — долбаная клаустрофобия и адреналин».

Но это ощущение чьего-то незримого присутствия не отпускало, царапая сознание, словно заноза.

Наконец впереди забрезжил слабый, но такой желанный свет — выход. Конец этого каменного лабиринта смерти. И едва мы оказались на краю последнего уцелевшего участка базы, как эфир словно сорвался с цепи. Дикий, нестройный хор голосов обрушился на наши коммуникаторы, захлестывая криками ужаса, обрывками фраз, проклятиями и яростным треском помех. Казалось, одновременно говорили вообще все, перебивая друг друга, то пропадая в шипении статики, то вновь врываясь с искажениями. Больше всего в эту и без того напряженную какофонию звуков свою долю сумятицы вносил Скай. Дроид вопил, как никогда раньше.