Конечно, фургоны не очень-то походили на фургоны, а тракторы — на тракторы. Как и в случае с метро, люди нарекали машины привычными именами, чтобы не путаться, вот и все.

На бортах трофейной техники легионеры намалевали красные полосы, обозначая принадлежность к Русскому Легиону. Машины были тяжело нагружены: во-первых, вывезти тысячу с гаком человек — это в принципе сложно. Во-вторых, никто не собирался бросать снаряжение и вооружение, которое привезли с собой на поездах — те же медкапсулы, например. В-третьих — трофеями нагрузились всерьез. Системное оборудование, которое легионеры обнаружили на техбазах, множество запчастей, чипов, аккумуляторов и прочей полезной всячины — все это целыми ящиками они забирали и вывозили с собой. Высокотехнологичные полуфабрикаты считались самой ценной добычей!

Гражданские объекты в этом плане не трогали — тут бонусов не дождешься, скорее наоборот — штраф получишь. Освободители мы или нет, в конце концов?

На самом деле — вопрос не праздный. Жители порабощенных Системой миров нас очевидно не ждали. По крайней мере, вдоль нашего пути никто с цветами колонну не встречал, флаги Доминиона Рефаим не вывешивал. Им было плевать на происходящее. Всем, кроме тех, кого ранили или убили, конечно…

Наш Восьмой экипаж занимал большой бортовой самосвал, в который свободно поместились двенадцать медкапсул и прочее наше драгоценное имущество. Палыч сидел за рулем (за джойстиком, конечно, но это — нюансы), Раиса — с ним, в кабине, а мы с командиром и Бляхером — в кузове. Я подстелил маскхалаты и разлегся прямо на медкапсулах — благо, они сейчас не работали. Шлем мой лежал рядом, винтовка — тоже, руки я закинул за голову и трясся себе, глядя в небо и на кроны гигантских деревьев, которые нависали над самой дорогой. Они были похожи на туи-переростки, и шишки на них болтались величиной с человеческую голову.

Нападения можно было не опасаться: отцы-командиры сообщили, что крупных системных сил на поверхности планеты тут нет, и ближайшее метро тоже под нашим контролем, так что да, можно было расслабиться.

По сравнению с тундрой погода тут была — благодать, конечно. Плюс двадцать два, переменная облачность, осадков не ожидается. Пахло лесной свежестью и какими-то цветами, в ветвях деревьев орали птицы… Как будто где-нибудь в Беловежской пуще едешь, а не на другой планете. Конечно, не бывает в Беловежской пуще синих клестов размером с немецкую овчарку, но тем не менее — ощущение схожее.

Столько всего случилось за эти сутки, а я думал про Стрелу. Вот это ее «счастливенько» — оно меня просто вырубило. Потому что Маша Ларсен — моя персональная психическая болячка — именно так и говорила, прощаясь. Но мало ли кто имел привычку говорить «счастливенько?» Это ведь не багателиевское «уахама», не палычева «дрочь» и не еврейские кривляния Баруха.