Что страдает в первую очередь при отравлении? Печень, почки, кровь. Если я правильно понимаю, яд подсунули вместе с пищей. Прошло уже много времени и за этот срок внутренние органы должны серьезно напитаться отравой. Плохо дело. Все мои методы хороши только при условии, что яд не сильный и принят недавно. Но попробовать надо, тем более что это единственный способ, который мне известен.

Уже через час непрерывных манипуляций с несчастным князем его наконец-то стошнило. Благо крови было очень немного, и я потребовал принести мне соль. Очень слабый спиртовый раствор с солью и отваром зверобоя пришлось просто влить в глотку князя, зажав ему нос. Следом минут через десять я сам напоил князя молоком с яичными белками и угольным порошком.

Примерно к трем часам ночи, когда слуги утомились выносить ведра и отмывать пол, князь Ингвар немного порозовел и стал дышать ровнее и глубже. Для старика такое отравление может окончиться инсультом, параличом, долгой и мучительной смертью. Послушники епископа оттащили своего владыку поближе к печи что бы тот не крутился под ногами, где поп продолжал бормотать молитвы.

К утру я приготовил отвар из березовых почек, настойку зверобоя что делал еще в хижине у Петра. Сделал сок из свежих побегов крапивы. Все это буквально через силу, методами средневековой инквизиции пришлось вливали в несчастного старика. Тот уже начал брыкаться, упираться, но всякий раз был вынужден проглотить все до последней капли. Если брыкается — значит ожил и вкус моих настоек ему явно не нравится. Помню, однажды в детстве я серьезно отравился грибами. Родители не ели, а меня скрутило. Вот тогда бабушка меня оставила у себя и неделю отпаивала одними травами. Вот уж гадостные настойки и отвары она готовила, как вспомню, аж рвотный позыв начинается. Но тогда все закончилось благополучно, и слава богу. Бабушка тогда рассказывала, что яд он не только по внутренним органам бьет, он еще и по голове вдарить может. Судя по рассказу боярина Дмитрия Васильевича, князь Ингвар и до отравления с головой не дружный был, а уж после, если оклемается, то и вовсе чердак ему скособочит.

Князь уснул. Я тоже бросил душегрейку на широкую лавку и лег, вытянув ноги.

— Признаюсь, что не прав был я, когда тебя чужака в недобром подозревал да проклинал. — Сказал священник, поднимаясь со стула возле печи. — Вот все мои проклятия и воротились. Вот и осели на мою душу грешную.

— Это что же, святой отец, тебя после так скрутило?

— В дугу, сын мой, свернуло так, что вздохнуть толком не могу, а уж как службу вести так пытка. Смилуйся Аред, сними проклятие, — попросил старик, старательно пряча глаза. — Волка того еще в конце зимы словили. А про тебя все слух идет, дескать живешь себе меды пьешь, поганое место очистил, добро людям делаешь и платы не просишь. О кузнечных делах твоих еще Василь мне сказывал, да только я все кричал на него, ругался, а тут в лавках торговцы всполошились, за один твой серп три дают, за косу — половецкую саблю не жалеют. За простой топор семь бобровых шкур. И мастера говорят, что добрая у тебя рука. Прости меня, Аред, не со зла я проклятие изрек, за погубленных людей тем волком жалостно было.