Мы разделали кабана, прибрали в хлеву. Я уж было собрался выпросить у деда еще полмешка зерна да уйти, как Еремей сам пригласил меня в дом.

— Время позднее дед, что люди подумают, если я у тебя останусь? — запротестовал я.

— А что они обо мне подумают, если я тебя одного в ночь отпущу на болото⁉

— Да первый раз что ли? Снег кругом, луна, светло как днем.

— Да не кобенься ты валыкай, ужин стынет, ступай уже в клеть. У меня гости не часто бывают. Кто ни явится в первую очередь в дом Давыда и правят. У него и двор больше, и четыре девки на выданье. Холопов полста, да няньки с бабками.

Даже в доме у Еремея я чувствовал себя немного неуютно. Мне внове были все здешние традиции и обряды. Деревенские устои на стыке языческих обрядов и недавно пришедшего христианства. Даже в музеях, в реконструированных избах я не видел ничего подобного. Дом Еремея был очень хорош. В двадцать первом веке такой бы оценили по достоинству. Бревна все как на подбор, подогнаны идеально. Ни одна половица ни скрипнет, ни одна балясина на перилах не шатнется. И это все без единого гвоздя, без клея. Да, к началу третьего тысячелетия мастера обмельчали.

Время было уже позднее, за полночь, когда мы с дедом наконец наговорились. Уж давно мирно спали и дети и Ефросинья. Еремей проводил меня через сени к сеновалу. Там было на удивление тепло и очень приятно пахло. Скот хоть и находился здесь же, почему-то совершенно не беспокоил.

Я никогда в своей жизни еще не спал на сеновале. За то время пока мы сидели в светелке, моя одежда высохла, нагрелась, и поэтому ложиться спать мне было вполне комфортно. Я поднялся наверх, утоптал себе уютный пяточек, удобно устроился укрывшись балахоном что носил вместо овечьего тулупа, который оказался невыносимо жаркий и неудобный, и почти сразу уснул.

Проснулся от того, что в стороне от большой клети зашуршало сено. В какой-то момент я подумал, что это крысы, или кот охотится. Но нет, в тусклом свете, попадающем на сеновал через единственную отдушину мелькнула фигура человека.

Ефросинья оказалась очень молчаливой и весьма настойчивой. Она не тратила времени на слова, не жаждала комплементов. Истосковавшаяся по мужской ласке она сама была готова исполнить любую прихоть. Я не стал гнать ее прочь, в конечном счете мне самому было уже невмоготу терпеть одиночество и воздержание. Часа два мы так и не сомкнули глаз. Она что-то шептала мне на ухо, но я не мог разобрать слов, был словно бы под воздействием сильнейшего наркотика, как под гипнозом. Под действием колдовских чар как послушная марионетка. Лишь под утро я немного отошел от этой затянувшейся эйфории. Запомнил только ее долгий и страстный поцелуй, горячий, ароматный. Она бесшумно накинула длинную рубашку и словно привидение скользнула обратно вниз. Я слышал, как зашуршали паленья, ритмично постукивая укладывались в охапку на сгиб локтя. Тихонько хлопнула дверь, из светелки вырвался поток теплого воздуха. Где-то за стеной громыхнула кочерга, выгребая из топки угли.