— Спасибо люди добрые! — выкрикнул я, обращаясь к тому, кто наблюдал сейчас за мной из низины, прячась за густым подлеском.
После истории с Гаврилой и его сыном Алешкой, люди с окрестных селищ, стали относится ко мне чуточку проще. Если вдруг встречались мне в лесу, все же подходить и заводить разговор боялись, но останавливались, кланялись издалека, снимая шапки, и тут же спешили удалиться. Вот и стали задабривать «злого Ареда» принося ему дары, чтоб не прогневался, да не наслал какой напасти. Это была очень интересная, и я бы даже сказал забавная игра. Обмен жестами доброй воли с каким-то тайным, сакральным смыслом. Идти в город, чтобы продавать все то, что я успел наковать за остаток зимних месяцев и начало весны, мне было невозможно. Мало того, что требовалась лодка, которой у меня не было, чтобы переправиться на другой берег реки, я еще не был уверен в том, что все мои поковки кто-то купит. После того как местный епископ обложил меня проклятиями с ног до головы, я не видел смысла в таком путешествии. В какой-то момент подношения местных жителей принимать просто так стало совсем уж неудобно, и потому я решил немного изменить сложившуюся традицию.
Ближайший хутор, или селище, как здесь говорили, находился в семи километрах, в глубине леса, у крохотного озера, образованного бьющими из-под земли родниками. Хуторок был славный, очень живописный. Примерно двадцать дворов, очень добротных, сытых. Если идти от моей кузницы прямо к озеру по тропинке, то, как раз выходил к капищу, языческому храму, который был как раз напротив деревни на противоположном берегу озерца. Вот туда-то по ночам я и стал подкладывать свои поделки. Первый раз решил скромно, положу пару хороших серпов и одну очень добротную косу, которую доделал за бывшим кузнецом. Буквально на следующую ночь вместо моих скромных поделок возле храма, на широком пне оказалась корзина с припасами, и мешок пшеницы, которых при моих скромных запросах хватало примерно на неделю. И что самое интересное, местные жители видели в каждом предмете, что я оставлял, некий символ. Так, если я клал на пень у капища серп или косу, мне приносили зерно или хлеб. Если тяпку, мотыгу или лопату, мне приносили овощи. За бронзовые коровьи бубенцы и подковы, мне приносили мясо и масло. За топор плюс ко всему приносили медовую брагу или мед, и похоже, были очень довольны таким символическим обменом видя в нем некую форму общения.
Земля уже подсохла, и я смог заняться углублением ям. Угля требовалось очень много, да и готовить новое железо придется самому. Из последних остатков металла, что я нашел в мастерской, изготовил иглы. Сделал еще с десяток серебряных, две золотых и бронзовые иголки. Коль скоро местные так буквально понимали наш символический обмен, то и такой намек должны уловить. Я даже не сомневался, что за добрые два десятка отменных игл из разного металла мне обязательно принесут отрез какого-нибудь полотна, а то в пору хоть самому заводить овец и осваивать ткачество. Шкуры животных, кожа, это великолепные материалы, но хотя бы нижнее белье нужно делать из нормальной ткани, ходить в коже на голое тело не очень удобно.