«Ничего, — сказал я себе, — это временная слабость. Пройдёт. Человек ко всему привыкает и живёт в любых условиях. Нечего ныть и жаловаться. Могло быть много хуже. Хоть в мужика попал, а не Наталью Гончарову, например. Во была бы ситуация. Или в собаку. Или просто умер. Нельзя раскисать.»

— Жениться тебе надо, сын Афанасиевич.

— Вы сговорились, Александр Сергеевич?

— С кем? Ничуть. По тебе всё видно, я все-таки разбираюсь в людях. Тоскуешь. Это, Стёпушка, оттого, что жены у тебя нет.

— Вам виднее. — вежливо заметил я.

— И не возьмёшь ведь крестьянку, ясное дело. Куда такому молодцу баба деревенская. Тебе подавай нечто особенное. Да, задачка.

Я так же вежливо промолчал. Приехав и поднявшись в квартиру Пушкиных, мы увидели что-то напоминающее растревоженный улей. Прислуга, чья численность утроилась по сравнению с осенью, изо всех сил изображала бурную деятельность. Всё эти Марфы и Параши с Иванами хлопотливо носили мебель, картины, вазы, мыли полы, покрикивали друг на друга, толкались.

— Готовитесь к параду, Александр Сергеевич? Командовать которым будете вы?

— Да, что-то в этом роде. — с нотками смущения отозвался Пушкин.

Наталья Николаевна встретила нас с присущим ей жизнелюбием. Каким-то образом она прекрасно ориентировалась в творившемся кругом хаосе, твёрдо указывая что и куда нести, что кому делать и выглядела очень довольной. Решив, что от добра добра не ищут, мы прошли в кабинет Пушкина. Там он показал мне записку, полученную вместе с шампанским.

— Это не мой почерк, — вынес я вердикт, хорошенько рассмотрев бумагу, — и стилистика не моя. Странно, что такой человек как вы не понял это сразу.

— Да, текст показался странным.

— Только показался? «Уважаемый Герой России и Спаситель Императора, ваш ничтожный холоп спешит сложить к вашим ногам это презренное вино, дабы вы имели достойную вас возможность напоить им тех кто покажется вам достоин поздравить вас с повышением», — прочёл я начало вслух. — какое-то издевательство, а не письмо.

— Гхм.

— Нет, действительно черт знает что. Как вы могли допустить, что подобное могло выйти из-под моего пера?

Пушкин смутился ещё больше.

— Не обижайся, Степан.

— Не обижаюсь, просто недоумеваю. Как?

— Подумал, что ты так шутишь, — развёл руками поэт, — разве это невозможно? Ты ведь все время шутишь, Степан, отчего бы и не подумать?

— Бумага плохая. Дешёвая. Нет, я не мог послать вам такое, Александр Сергеевич. Никак не мог. Но кто же тогда? Позволите осмотреть вино?

Пришлось Пушкину оторвать двух «дармоедов» лакеев от их бурной деятельности, и вот уже через несколько минут они внесли ящики.