Однажды она осмелилась надеть тёмно‑синее платье вместо кремового — не из бунта, а из отчаянной попытки напомнить себе, что она всё ещё Амелия Воронова, а не ожившая тень чужой матери.

Она вошла в столовую, чувствуя, как дрожат колени. Арсений сидел во главе стола, потягивая кофе и просматривая газеты. Его взгляд скользнул по ней — всего на мгновение, но этого хватило.

— Вернись в свою комнату, — коротко бросил он, не поднимая глаз. — Переоденься. Немедленно.

— Но… — начала Амелия, делая робкий шаг вперёд.

Арсений медленно отложил газету. Его глаза, холодные и неподвижные, как льдины, впились в неё.

— Ты слышала, что я сказал? — его голос остался ровным, почти безразличным, но в нём звучала сталь, острая, как лезвие. — Или мне нужно повторить приказ громче?

Амелия сглотнула, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. Она молча развернулась и вышла, стараясь не бежать, хотя каждый нерв в теле кричал: «Беги!» В тот день она поняла окончательно: его воля — закон, а любое неповиновение будет наказано. Не сразу, не демонстративно — но неизбежно.

Вечером, когда она уже думала, что инцидент исчерпан, Арсений пришёл в её комнату. Без стука. Без предупреждения. Дверь распахнулась с резким звуком, словно выстрел в тишине.

Он вошёл, заполняя собой пространство, и Амелия невольно отступила к окну. Лунный свет падал на его лицо, подчёркивая жёсткие черты, делая его похожим на статую древнего бога — величественного и безжалостного.

— Подойди, — приказал он.

Амелия нерешительно сделала шаг вперёд, чувствуя, как пол под ногами становится зыбким, будто болото. Арсений взял её за подбородок, заставляя поднять голову, и долго рассматривал её лицо — изучающе, холодно, будто оценивал картину на аукционе.

— Ты похожа на неё, — произнёс он наконец. — Но ты не она. Она никогда не осмелилась бы перечить мне. Она знала своё место. И уважала меня.

— Я не ваша мать, — тихо, но твёрдо сказала Амелия. — И никогда ею не стану.

На мгновение в его глазах мелькнуло что‑то — ярость? боль? — но тут же исчезло, сменившись ледяной пустотой. Он сжал пальцы чуть сильнее, не до боли, но достаточно, чтобы напомнить о своей власти.

— Это мы ещё посмотрим, — он отпустил её подбородок, и его рука скользнула вдоль её шеи, заставив Амелию замереть. — Завтра у нас приём. Ты наденешь жемчужное ожерелье моей матери. И будешь улыбаться, когда я скажу. Будешь смотреть на гостей так, словно ты счастлива. Будешь говорить то, что я тебе велю. И если хоть один человек заметит в твоих глазах что‑то, кроме обожания ко мне, последствия будут… неприятными.