В терводы не лезли, фрегат держался на траверзе, чуть отстав, молчком.
Сменялась вахта, и Скопин думал, что, наконец, уляжется, но оказывается, песец подкрался незаметно. Один из контрактников-радистов на вахте от нечего делать гонял по шкале и напоролся на новостное сообщение какой-то местной радиостанции, где и сообщал, что «авианосец США „Констелейшн“ прошёл Малаккским проливом…». Что самое важное, озвучивалась дата, и она уже давно миновала. А значит, он где-то поблизости, на дальности авиакрыла точно. Возможно, эта информация столь долго в эфире и прессе не муссировалась, если бы при спешном (а это было отмечено особенно) проходе через пролив американского соединения, один из эсминцев не протаранил увальня-сухогруза под флагом Греции.
Послали за командиром. И не только за ним. Командиры боевых частей, кто спал, тоже были выдернуты с коек. Пока ждали, радиорубка выловила косвенное подтверждение, что хоть один «Гранит», но достал до цели — перехватили ряд переговоров на частотах, используемых американскими военными. Некоторые были открытым текстом, ничего особо не содержащими, но промелькнул ряд фраз, где упоминался термин the wounded ship, что можно было перевести как «грузим раненых» и как «повреждённый корабль». Сомнительно, но… но следующее сочетание не имело иного толкования, как «корабль-калека» или «искалеченный корабль» — crippled ship.
— «Сандал» принимаем? — с ходу спросил Терентьев, уже впитав и переварив по пути в рубку главное.
— Устойчиво.
— Ну, что ж… — командир морщился, шмыргал носом, зевал, ещё толком не проснувшись.
— Кинем сообщение? — направил в нужное русло штурман. — Через «Кактус»?
Ранее уже рассматривали возможность выйти на связь с Союзом через периферийные узлы, в том числе наладить контакт с управлением ВМФ через пункт связи «Марево». Но отложили, так сказать, до лучших времён — ввязались в Фолклендский конфликт. А потом… а потом понеслась езда по кочкам!
Тогда ещё — в южной Атлантике пришли к почти единому мнению, что попытка связаться с кем бы то ни было из советского руководства привела бы к непонятным последствиям. Во-первых, в Кремле могли всё принять за провокацию. А если и удалось бы наладить контакт, то наверняка бы последовали предварительные переговоры. Возникли бы вопросы, на которые либо невозможно было ответить, либо ответить, но… не исключая вероятности перехвата радиопереговоров противником, большая тайна утекла бы на сторону. Короче, сплошные «бы»!
Терентьев же настаивал, что заявить о себе следует лишь уже на подступах к советским территориям, в зоне действия флота и авиации СССР.