Если сравнивать с моим временем, то советская молодежь здесь начинала курить относительно «поздно». Годам к шестнадцати и старше. После законного 18-летия армейка приучала к куреву тех, кто еще не «испортился» в школе. Женщины уж точно покуривали только тайком, потому как отношение к таким в обществе было немного негативным. Вредная привычка прощалась, разве что, богемным дамочкам, но до такого «статуса» еще нужно было дорасти, не прослыв при этом ветреной и доступной.

— Скажите, Маша, — я будто перевел разговор в русло самого Черпакова, — как убитый смог выхватить трёхкомнатную квартиру от фабрики, в центре города, да еще и с таким шикарным ремонтом?

— Ну что вы? — всплеснула Маша руками, так что грудь у нее колыхнулась, — двушка у него, и совсем не в центре. Да и ремонт обычный, как у всех в новостройках.

— Вот как? Значит, у меня неверная информация?

Маша кивнула, раскрыла рот, чтобы еще в красках опровергнуть мои заблуждения, но осеклась. Поняла вдруг, что лишнего сболтнула.

— А говорите, что только в кино пару раз ходили. Кино-то где показывали? По телевизору в квартире Черпакова? В глаза смотрите…

Маша молчала.

— Отрицать вашу связь бессмысленно. В квартире Черпакова в пепельнице нашли окурки сигарет «БТ». Вот если мы с них пальчики снимем, интересно, они совпадут с вашими?

Конечно, следы рук найти на окурках — это из области фантастики, но в бухгалтерии вряд ли знают о таких тонкостях отечественной криминалистики.

— Я… Я… — лепетала Маша. — Мы не афишировали отношения. Мы…

Девушка вдруг разрыдалась, то ли от того, что я ее вывел на чистую воду, то ли от тоски по погибшему любовничку.

— А теперь рассказывайте всю правду, — сверлил я ее взглядом.

Она часто закивала.

— Мы не так давно стали с ним встречаться. Но закрутилось быстро. В последнее время Вадик понурый ходил, будто смерть свою чуял.

— С кем у него был конфликт?

— Он не говорил…

— А вот стенгазета обратное показывает.

— Там он просто чуть не подрался с водителем. Ничего такого…

— Вы подписывали ему левые накладные? Мы все равно узнаем.

Маша несколько секунд смотрела на меня щенячьими глазами, а затем тихо выдохнула:

— Да, но пару раз всего… Товарищ… Меня теперь посадят?

В глазах у нее, как «снежок» помех, рябил страх — страх несвободы, чужих людей, плохой еды. Страх позора. Обо всем этом не думаешь, когда тебя с поцелуями просят поставить свою закорючку где нужно.

— Если поможете найти убийцу Черпакова, то я замну этот инцидент с накладными, и мы никогда не будем вспоминать об этом, товарищ Захарова.

Бухгалтерша Маша, надо отдать ей должное, немного удивилась: