Коридорчик, он же переодевалка, пах пихтовым маслом и дубовым паром. Еще дверь. Дернул на себя. От увиденного аж замер на долю секунды.
Посреди комнаты отдыха, потеснив деревянный столик и креселки, боролись двое. Твою мать! Я заскочил внутрь. Горохов в тоге римлянина из белой простыни стоя душил (обвив через его шею руку) крепкого мужика в такой же тоге с мордой Бурунова. Бл*ть! Это же Ревягин! Я рванул вперед, уже грешным делом обдумывая, куда будем прятать труп начальника Главка:
— Никита Егорович! Оставьте эту мразь, он не заслуживает этого!
Глава 12
Я подскочил к сцепившимся, уже примеряясь, как вытащить из крепкого захвата Горохова его жертву, и одновременно раздумывая, как этой жертве врезать помягче, чтобы без синяков, и пыл остудить, если бурагозить будет.
— Это кого он мразью назвал⁈ — промычал Ревягин, выглянув из-под руки Горохова.
Странно дело, он не вырывался, а спокойно стоял, чуть покачиваясь. А морда красная оказалась не от удушения. А как у Евдокимова, после бани, то есть. Так они что, блин?.. Обнимаются?..
Я опешил, хлопая глазами и не зная что сказать, даже стыдно стало за своим мысли про сокрытие трупа путем закапывания.
— Женя! Все нормально, Женя… — проворочал непослушным языком тепленький Горохов.
Они стояли, чуть пошатываясь (видно, чай на травках оказался слишком крепок, да под паром), но совместными усилиями и братской сцепкой им удавалось оставаться в вертикальном положении. Из-за этих чертовых пошатываний я и подумал, что павианы силушкой меряются в схватке смертельно-банной.
— Извиняюсь, Евгений Сергеевич, — улыбнулся я. — Это не про вас я говорил. Обознался.
Я старался близко к ним не подходить, чтоб они не почувствовали мои собственные винные пары, хотя под такой мухой они бы явно ничего не разобрали.
— А-а… — довольно прорычал он и громко икнул. — А мы вот с твоим начальником помирились. Пятнадцать лет, считай, не разговаривали. А тут вдруг выяснилось, что дураками были. Дай я тебя обниму, Никитка!
Теперь Ревягин стал «душить» Горохова. Тот с довольной мордой возмутился:
— Каких пятнадцать, Женя? Все семнадцать!
— Да ты что?..
— Ага…
— Время-то летит, Егорыч, — язык Евгения Сергеевича спотыкался об слова еще больше, чем у нашего следователя.
— А Ульянка, стерва… — выдохнул Горохов. — Таких мужиков упустила. Пусть теперь кукует со своим инженеришкой.
Все-таки наш начальник до сих пор здорово горевал из-за развода.
— Все! Забыли про нее! — широким жестом потребовал Ревягин. — Бабы — зло, если между друзьями разлад вносят.
— Зло! — истово кивнул Горохов и от такого жеста чуть не завалился.