Эмили подбежала к ней, схватила за руку.

- Софи! Что это было? Вы знаете, что о вас уже говорят? «Русский князь танцевал с разведенной герцогиней» - это будет в каждой гостиной завтра утром!

- Пусть говорят, - сказала Софи, не отрывая взгляда от двери. - Мне все равно.

Ей действительно было все равно. Впервые за два года она чувствовала себя живой. Она танцевала с ним. Он назвал ее красивой. Он поцеловал ее руку.

Она вышла из дома герцога Ричмонда в холодную майскую ночь, села в наемную карету и всю дорогу домой сжимала пальцы там, где его губы коснулись ее кожи. Она не закрывала глаз. Она боялась, что если закроет, то проснется в своей холодной комнате, и окажется, что бала не было, и князя не было, и ничего не было.

Но бал был. И князь был. И она танцевала с ним.

- Митя, - прошептала она в темноту кареты. - Ты меня не помнишь. Но я запомню этот вечер навсегда.

Вернувшись домой, она не стала зажигать свечу. Села на кровать, сняла перчатку и долго смотрела на свою руку. Потом достала из-под кровати шкатулку, открыла дневник и написала новую запись.

«Сегодня я танцевала с ним. Он не узнал меня. Но он назвал меня красивой. Я буду жить на этом еще десять лет. А может, и дольше».

Она закрыла дневник, спрятала шкатулку и легла. Ветка платана скреблась в окно, но теперь это был не скребок нищего, а стук сердца. Ее сердца. Оно снова билось.

Глава 3. Узнавание и неловкость

Глава 3. Узнавание и неловкость

Глава 3. Узнавание и неловкость

Лондон, май 1816 года - и десять лет назад

Она не спала всю ночь.

Софи лежала на своей узкой кровати, смотрела в потолок с трещиной и чувствовала на коже тепло его руки. Там, где он касался ее талии. Там, где его губы прижались к пальцам. Ей казалось, что эти места светятся в темноте, как угли, которые тлеют под пеплом.

Она закрыла глаза, и память понесла ее назад.

-

Флешбэк. 12 июня 1806 года. Бал у леди Харрингтон.

Ей было шестнадцать. Почти семнадцать. Она была не Софи, а леди София Уиллоуби, младшая дочь графа, не обремененная еще ни браком, ни разочарованиями. Ее платье было из бледно-зеленого шелка, волосы убраны в прическу с жемчужной нитью, а сердце - распахнуто настежь, как дверь в сад, куда вот-вот ворвется весна.

Она стояла у колонны. Не потому, что ее никто не приглашал - приглашали, и часто. Просто она любила смотреть. Смотреть на танцующих, на игру света в хрустальных подвесках люстр, на улыбки, которые рождались и умирали за один вечер.

И тогда она увидела его.

Он вошел в зал в мундире - темно-зеленом, с золотыми эполетами, при шпаге. Не в английском фраке, а в военной форме, которая сразу выделяла его среди напомаженных денди. Он был молод - лет двадцать, не больше. Светлые волосы, еще без седины, падали на высокий лоб. Лицо - не английское: крупные черты, высокие скулы, нос с горбинкой. И глаза. Темные, почти черные, глубокие, как колодцы.