Бой с самим собой!..

Музыка неслась напролом, заставляя уставшие за день мышцы непроизвольно сокращаться в такт. Строчки про превозмогание и пьедестал били точно в цель, выворачивая наизнанку весь накопленный веками опыт сидящих в комнате людей:

— Пусть ты сегодня отстал,

Переживал горячо,

Но впереди пьедестал,

И есть попытка ещё.

Ты выиграл этот заход

И переходишь на крик,

И этот миг выше звёзд —

Пускай он только лишь миг!

Перед самым финалом я на секунду приглушил струны ладонью и выдал самую жесткую, окопную и неприглядную правду большого спорта, от которой Самсон Глязер судорожно сглотнул:

— И рвутся связки, и боль

Не позволяет заснуть,

И в мышцах лёд и огонь —

Но ты пройдёшь этот путь!..

Я рванул струны в последний раз, выдавая финальный, ликующий и громоподобный припев, и резко оборвал аккорд.

Последний, вибрирующий в воздухе аккорд плавно растаял, оставив после себя лишь мерный гул вечерней Москвы за окном. В просторной гостиной воцарилась гробовая, звенящая тишина. Николай Александрович Панин-Коломенкин сидел абсолютно неподвижно, прикрыв глаза, а по его старому, покрытому глубокими морщинами лицу беззвучно катились две крупные, чистые слезы. Самсон Глязер ошарашено смотрел в пол, судорожно, до побеления суставов сжимая пальцами пустой стакан, а вечно буйный Василий Сталин притих, глубоко задумавшись и уставившись в лобовое стекло собственных воспоминаний. Песня про жгучий лёд обид окончательно вывернула души этих суровых мужчин наизнанку.

Я аккуратно отставил гитару в сторону, поднял голову и, спокойно посмотрев на растроганного патриарха, негромко спросил:

— Я надеюсь, вашу просьбу я полностью выполнил, Николай Александрович?

Панин-Коломенкин медленно открыл глаза и, аккуратно утерев платком следы слез, негромко произнес дрожащим от волнения голосом:

— Спасибо тебе огромное, Володя… Ты по-настоящему порадовал старика, порадовал душу. Но, признаться, я даже представить себе не мог, что в нашей стране вообще существуют такие пронзительные, великие песни о фигурном катании.

Василий Иосифович мягко, понимающе улыбнулся:

— Теперь существуют, Николай Александрович. Это всё целиком его вещи, парень просто до последнего не хотел их афишировать.

Панин по-стариковски, в искреннем недоумении развёл руки в стороны:

— Ну как же можно так относиться к советским людям? Нельзя, Владимир, категорически нельзя хоронить в столе такие шедевры! Наш народ обязан их услышать!

— Николай Александрович, пожалуйста, не волнуйтесь, — примирительно поднял я ладони. — Всё в порядке. Я обещаю, что потихоньку, шаг за шагом, буду выплёскивать своё творчество на свет. Бумаги в ВУОАПе уже оформляются.