Я молча поднялся со своего кресла, неторопливо подошёл к стоявшей у стены гитаре, бережно вынул её из брезентового чехла и вернулся на своё место. Настроив лад и мягко тронув струны, я посмотрел на притихших мужчин:

— Есть у меня несколько подходящих вещей, Коля… Я их, конечно, с удовольствием спою. Но, пожалуйста, уговор: строго судить не надо и сильно на меня не ругайтесь, вокал у меня пока ещё сугубо подростковый.

Я мягко, уверенно коснулся подушечками пальцев стальных струн гитары, настраивая слушателей на нужный лад. В комнате воцарилась благоговейная тишина. Посмотрев прямо в глаза старому олимпийскому чемпиону Коле Панину, я тихо произнес:

— Начнём, как ты и просил, с нашей главной ледовой темы.

И над притихшей гостиной, под чистый, хрустальный перебор акустики, полетел мой негромкий, но удивительно честный голос:

— Как только касаются лезвия льда,

Я словно во власть волшебства попадаю.

Скользить так легко — я как будто летаю,

И этот полёт манит сердце сюда…

Узоры на хрустальном полотне

Рисую, как в последний раз,

И на трибунах не осталось, нет,

Холодных душ и глаз.

Мечту свою вовеки не предам,

Трудом открою все замки,

И снова принесут победу нам

Фигурные коньки!..

Самсон Глязер заворожённо прикрыл глаза, в такт покачивая головой. В этих простых, но пронзительных строчках была вся суть их долгой, трудной жизни, отданной холодному катку.

Не дав им опомниться и растерять этот светлый настрой, я плавно, минорно сменил тональность. Пальцы взлетели по грифу, задавая гитаре более торжественный, раскатистый и волнующий ритм предстартового стадиона.

— А теперь, — тихо подмигнул я притихшему Василию, отличная, очень сильная вещь от Фетисовой и Дарнст из моего блокнота. — Слушайте.

Я набрал в легкие побольше воздуха, и мой ломающийся подростковый вокал налился несвойственной возрасту тренерской плотностью:

— На трибунах нет просвета,

Час желанный настаёт —

В море музыки и света

Голубой искрится лёд.

И у судей всё готово,

У спортсменов свой черёд,

В ожиданье чемпионов

Пьедестал сильнейших ждёт…

Гитара взорвалась мощным, раскатистым аккордом, переходя на припев, от которого у сидевшей в кресле Глязера по спине побежали мурашки:

— Цветы на арене — пламя танца и лёд!

Стремитесь к победе, и она к вам придёт!

А мы будем с вами сегодня, сейчас —

Цветы на арене с любовью от нас…

Прочь тревоги и волненье,

Все сомненья — суета!

Ведь холодным льдом арены

Вас крестили неспроста.

Тренер скажет наставленья —

Передал он всё, что мог,

За учеников уверен,

Выпуская за порог…

На строчках про тренера, который уверенно выпускает своих воспитанников за порог навстречу золотым медалям, Панин-Коломенкин судорожно сглотнул. Его старые, узловатые пальцы крепче сжали край шерстяного пледа. Он, как никто другой в этой комнате, понимал, каково это — стоять у бортика и отдавать часть своей души уходящему на лёд ученику. Марк Фрейдкин и советские поэты будущего снова не подвели — песня прошила этих суровых, видавших виды мастеров насквозь.