Поскольку Сталин официально распорядился поселить меня на Ближней даче, моя жизнь окончательно перестала быть похожей на жизнь обычного человека. Внешняя охрана берегла мой покой так, что даже мышь не проскочила бы через тройной контур оцепления. Но бездельничать мне никто не давал. Каждое утро ровно в восемь за воротами уже ждал правительственный ЗИС. Вечером он возвращал меня обратно. Где-то между этими поездками проходили тренировки, совещания, расчеты, разговоры, проверки и новые идеи. Иногда, ложась спать, я ловил себя на мысли, что совершенно не помню, успел ли сегодня пообедать.
На льду Марьиной Рощи в эти дни творилось нечто невообразимое. Спортивная революция, о которой я без устали твердил ветеранам, наконец-то обрела плоть, кровь и тяжелый металл. Через неделю после нашего ресторанного дебоша Василий Сталин с триумфом доставил в манеж огромные, окованные железом и пахнущие заводской смазкой деревянные ящики. Хоккеисты ВВС и ЦДСА облепили их как маленькие дети новогоднюю елку. Внутри лежали те самые многослойные, гибкие канадские клюшки, тайно закупленные по секретным внешторговым каналам Берии, и инновационная литая экипировка с анатомическими щитками, отштампованная на наших оборонных заводах по моим эскизам будущего из сверхпрочных сплавов.
Когда Всеволод Бобров впервые взял в руки эту правильную, пружинящую канадскую палку, его глаза азартно блеснули хищным блеском мастера. Больше дровами наши клюшки никто в раздевалке не называл. На первой же тренировке, когда Сева с моего наставления правильно вложился в физику движения, замахнулся и со всей дури выдал тот самый сокрушительный, рассчитанный кистевой щелчок из будущего, каучуковый диск смазанным черным снарядом пробил толстую фанеру борта насквозь, оставив рваную дыру. Клюшка не сломалась, она лишь хищно, сочно спружинила в его мощных руках.
На катке воцарилась немая, благоговейная тишина, после которой Анатолий Тарасов, лично примчавшийся на утреннюю раскатку, хмуро буркнул, пряча довольную ухмылку:
— Работать. Всем работать в четыре звена, как пацан велел. С такой артиллерией мы канадцев живьем в лед закопаем.
Николай Пучков на воротах, примерив первую в истории советского хоккея защитную маску-шлем, вырезанную по моим чертежам, наконец-то перестал рефлекторно зажмуриваться при страшных бросках в голову и начал намертво запечатывать ближнюю штангу в канадской стойке «баттерфляй». Страх перед шайбой исчез, уступив место холодному расчету.
В блоке фигурного катания тоже вовсю кипела адская, изнурительная работа. Николай Панин-Коломенкин и Самсон Глязер, как и обещали, не пропускали ни одной тренировки, контролируя каждый шаг спортсменов. Старый олимпийский чемпион сидел у самого деревянного бортика в глубоком кресле, укутанный в теплый шерстяной плед, и методично заносил в свой потертый блокнот мои лекции по геометрии вращений, центробежным силам и осям прыжков. Людмила Белоусова и Олег Протопопов под пронзительную, бьющую по оголенным нервам музыку из «Титаника», которую я напел оркестру, уже с закрытыми глазами крутили умопомрачительную, запредельную для пятидесятых годов спираль смерти и затяжные параллельные шаги. А стремительная Таня Лихарева под задорный, летящий ритм «Трех белых коней» научилась железно держать ось тела в воздухе и три раза из пяти чисто приземляла на ход назад сложнейший тройной тулуп. Профессора советского фигурного катания лишь восхищенно протирали платочками очки — они прекрасно понимали, что мы везем в Германию ледовое оружие абсолютного психологического уничтожения.