И вот, наконец, наступило двадцатое января одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Заснеженное, морозное московское утро. Правительственный кортеж бесшумно, без сирен подкатил к охраняемому военному аэродрому под Чкаловским. На обледенелой взлетной полосе, лениво и глухо прогревая моторы, застыли три новеньких, пахнущих свежей краской и серебрянкой военно-транспортных самолета Ил-12.

Вокруг машин царила суровая деловая суета: крепкие военные летчики споро грузили в люки тяжелые брезентовые баулы с надписями «ВВС СССР», ящики с канадскими клюшками и инновационными титановыми коньками Спецкомитета. Мои немногочисленные, но до предела вымотанные тренировками и заряженные на победу фигуристы — Люда, Олег, Стас, Нина, Таня и Тамара — стояли у холодного трапа в шикарных, идеально подогнанных темно-синих парадных костюмах, которые нам отшили в ведомственном ателье. Рядом переминались с ноги на ногу хоккеисты Боброва в массивных, пахнущих овчиной цигейковых полушубках. Николай Панин-Коломенкин и Самсон Глязер строго, по-военному проверяли списки делегации. Василий Сталин в парадной генеральской шинели лично контролировал погрузку, зычным голосом подгоняя бойцов.

Чуть поодаль, в окружении неприметных, крепких мужчин в одинаковых серых кашемировых пальто с характерной выправкой, стояла Светлана Аллилуева вместе со своей рыжей подружкой Ксюшей. Заметив меня, они весело и задорно замахали руками, прощаясь. Самого Хозяина и Лаврентия Берии на аэродроме, понятное дело, не было — их секретный, инкогнито вылет в Западную Германию под видом простых, заслуженных советских болельщиков, в составе второй большой группы рабочих-ударников и колхозников, был назначен на следующий день после официального начала чемпионата и держался в строжайшей тайне даже от членов нашей сборной.

Я глубоко вздохнул, подставив лицо колючему, обжигающему московскому ветру, и поправил лямку тяжелого рюкзака на плече. Месяц адского, непрерывного труда остался позади. Весь теоретический и практический задел из двадцать первого века был намертво, до автоматизма вбит в этих ребят. Наступало время главного действия на мировой арене. Колеса истории уверенно повернули вспять.

— Ну что, товарищ Володя, — Василий Сталин веско хлопнул меня по плечу своей тяжелой ладонью, указывая на открытый люк прогревающегося самолета. — Коньки упакованы, клюшки на борту, патроны заряжены. Пора лететь и ломать этот буржуазный мир через колено. На взлет, парень!

И мы один за другим начали подниматься по обледенелому железному трапу в тесное, мелко гудящее и пахнущее авиационным керосином нутро Ила, летящего прямиком навстречу нашему великому, историческому Дортмундскому гамбиту.