Таня Лихарева, когда Шверник прикреплял к её груди орден Трудового Красного Знамени, покраснела до корней волос и пробормотала: «Спасибо, товарищ Шверник… я… я не ожидала…» Люда Белоусова, обычно сдержанная, расплакалась прямо на сцене, и Шверник, улыбнувшись, по-отцовски похлопал её по плечу. Олег и Стас стояли строем, чеканя каждое слово: «Служу Советскому Союзу!» — и зал аплодировал им стоя.

Но в этих кремлёвских стенах все без исключения — от министров до генералов — прекрасно понимали, кто именно является истинным, теневым архитектором этой оглушительной ледовой победы. Моим притихшим фигуристам в их немыслимые четырнадцать-шестнадцать лет официально, под бурные аплодисменты зала присвоили высшие спортивные звания Заслуженных мастеров спорта СССР. Наших девушек и парней наградили солидными орденами Трудового Красного Знамени. Мне же, как скромному «юному читинскому консультанту ВВС», Шверник, едва заметно подмигнув, приколол на грудь орден «Знак Почёта».

Я смотрел на этот орден — маленький, серебряный, с красной эмалью — и думал: полгода назад я был просто тренером-одиночкой, который знал, как ломать и пересобирать людей ради результата. А сегодня стою в Кремле, с орденом на груди, рядом с людьми, которые переписывают историю. Жизнь — странная штука. Но я не жалею ни об одной сбитой коленке, ни об одной бессонной ночи над чертежами. Это цена. И она того стоила.

Что ж, для пятнадцатилетнего пацана в этой переписанной реальности — более чем авторитетный, солидный старт номенклатурной карьеры и отличная броня от любых будущих аппаратных наездов.

А вот на самую закуску, когда официальный кремлёвский пафос отгремел и стрелки часов плавно подобрались ближе к полуночи, за мной, Василием Сталиным и Всеволодом Бобровым прямо к служебному выходу подкатил неприметный, с наглухо зашторенными окнами чёрный автомобиль МГБ. В салоне пахло дорогой кожей и оружейным маслом. Без лишних слов и суеты машина рванула с места, унося нас по пустынным ночным улицам столицы на Ближнюю дачу — туда, где за глухим высоким забором в Кунцево собирался узкий, закрытый и самый опасный круг лиц, допущенных к главной, охраняемой МГБ тайне уходящего века.

Машина мчалась по пустой Москве. Я смотрел в окно на освещённые фонарями улицы, на Кремль, который сиял вдали рубиновыми звёздами. Василий Сталин сидел напротив, курил папиросу и смотрел на меня с каким-то странным, изучающим взглядом. Бобров молча смотрел в окно, его профиль был жёстким, сосредоточенным.

— Ну что, Сева, — нарушил я молчание ровным, спокойным голосом, — готов к Базелю?