Сталин несколько секунд молча смотрел на меня в упор своим знаменитым, гипнотическим взглядом, а затем долго, тихо и хрипло рассмеялся в свои седые, прокуренные усы, с видимым удовольствием качая головой.

— Нэт, вы только послушайте этого хрыча в коротких штанишках! — с характерным, густым грузинским акцентом произнёс вождь, переводя весёлый взгляд на улыбающегося Власика. — Сам чуть главный кабак ВВС в гостинице «Советская», под эти свои песни из будущего, не разнёс! Помните, как дама из ЦК, Фурцева, после вашего выступления в номере пыталась вас усовестить? А вы ей, пьяный в дым, «Я куплю змею, или даже черепаху…» спели! Власик тогда чуть челюсть не уронил от хохота, Берия вообще дар речи потерял. А Фурцева потом с вами же пила и песни горланила! Неделю потом в ЦК найти не могли! А теперь нас тут, старых революционеров, международной дипломатии учит! Ладно, шутки в сторону, Владимир. Главное дело нами сделано. Авторитет советского искусства, науки и спорта мы на Западе зацементировали так, что не оторвёшь.

Сталин сделал паузу, выпустил облако дыма и продолжил уже серьёзнее:

— А Никиту Хрущёва с его ближайшими подельниками-заговорщиками парни Власика по линии МГБ уже аккуратно, без шума этапировали в Новосибирск, на самые дальние хозяйственные объекты. Хрущёв — под присмотром, его дружок Маленков — под домашним арестом, остальные — по разным направлениям. Без судов, без трибуналов. Просто исчезли. История про них забудет через месяц.

Он посмотрел на меня в упор:

— Так что за свой тыл, товарищ Ворон, можете больше не беспокоиться — работайте спокойно. Но помните: это моя заслуга. Не забывайте, кто дал вам эту свободу.

— Не забуду, Иосиф Виссарионович, — тихо ответил я, сохраняя спокойствие. — Всегда буду помнить.

В кабинете Кунцевской дачи воцарилась короткая, веская и звенящая тишина. Я медленно, с достоинством поднялся со своего глубокого кожаного кресла, неторопливым шагом подошёл к замершему в углу Всеволоду Боброву. Великий Сева с законной гордостью за советский спорт, но и с едва заметной, понятной каждому амбициозному мастеру долей зависти смотрел на приколотые к нашим кителям ордена. Я крепко, по-мужски положил руку ему на широкое плечо. Мой взгляд в одну секунду стал предельно серьёзным, жёстким и тренерским, устремлённым прямо в душу капитана:

— Ну что, Сева… Свою часть великого Дортмундского и Давосского гамбита мы с фигуристами выполнили на все сто процентов, — негромко, но так, что каждое слово весомо падало в тишину кабинета, произнёс я. — Фигурная Европа и Америка сейчас лежат у наших ног, их вековая ледовая гегемония растоптана в прах под натиском наших технологий. Теперь, Сева, наступает ваша официальная очередь. Твой черёд, капитан.