Ради этого грандиозного смотра в Москву по личному приказу Сталина съехались абсолютно все, кто хоть как-то влиял на фигурное катание в Советском Союзе. На закрытой студии я уже успел лично напеть и записать на пленку несколько ключевых песен. Но самое главное — лучшие столичные портнихи наконец-то закончили шить костюмы для меня и будущих звёзд. И едва мне в раздевалку доставили готовый, расшитый блестками экстравагантный наряд «а-ля ранний Евгений Плющенко», я не выдержал. Тренерский кураж взял верх. Наплевав на условности, я решил устроить полноценный, дикий по своей дерзости прокат.
На этот строго закрытый, секретный показ в манеже Марьиной Рощи собрались все ведущие мэтры фигурного катания Москвы и Ленинграда, включая Глязера, Толмачёву и Васильева. И я, дождавшись, пока из динамиков взревет размашистый, сексуальный и невероятно драйвовый ритм песни Тома Джонса «Sex Bomb», выдал им на льду ТУ САМУЮ легендарную программу будущего.
Сказать, что это был сокрушительный, тектонический разрыв всех советских шаблонов — не сказать вообще ничего. Но когда затих финальный, вибрирующий аккорд «Sex Bomb» и я замер в эффектной, вызывающей позе, в манеже воцарилась не просто тишина. Это был вакуум. Гробовая, звенящая, почти физически осязаемая пустота.
Я медленно выпрямился и посмотрел на трибуны. Мэтры в суконных пальто сидели с абсолютно пустыми, ничего не выражающими лицами. Никто не шептался. Никто не качал головой в осуждении. Никто не возмущался. Они просто не могли. Их академический мир, выстроенный десятилетиями, только что рухнул за три минуты, и они ещё не успели даже осознать масштаб катастрофы. Это был полный, сокрушительный нокаут. Они смотрели на меня так, как смотрят на стихийное бедствие — с ужасом и завороженным пониманием, что сопротивляться бесполезно.
Следом за мной на лёд Марьиной Рощи послушно вышла новоиспечённая пара — Людмила Белоусова и Олег Протопопов. Надо признать честно: за эти дни они попили моей тренерской крови со вкусом и вволю. Но, если быть абсолютно справедливым, виноваты были даже не сами ребята, а их многочисленные консервативные тренеры и кураторы от Спорткомитета. На каждой раскатке эти уважаемые мэтры устраивали форменный консилиум у бортика, причитая на весь манеж: «Да так никто в мире не тренирует! Так вообще не катаются! Так по советским методикам не положено!» В какой-то момент я просто не выдержал этого номенклатурного прессинга. Резко затормозил у бортика и ледяным, не терпящим возражений тоном тренера-деспота отрезал: если эти чинуши ещё хоть раз посмеют влезть в мой тренировочный процесс со своими устаревшими советами, я лично через Василия Сталина закрою им доступ на каток. Навсегда. Психологическая атака подействовала мгновенно. Больше мне никто не мешал — советские профессора лишь дисциплинированно стояли в сторонке, внимательно слушали мои команды и тихонечко, шёпотом обсуждали происходящее между собой.