Журавлёв нахмурился, не понимая.

Я поднялся с кресла и подошёл к углу, где сидел Грач.

Он не поднял головы при моём приближении. Продолжал жевать свой пирожок, продолжая что-то строчить в блокноте. Как будто меня не существовало.

— Ну что, аудитор? — я остановился рядом с его креслом, глядя сверху вниз. — Нашёл ошибки?

Грач откусил ещё кусок пирожка. Прожевал — медленно, тщательно, демонстративно. Проглотил. Вытер губы тыльной стороной ладони.

Только потом ответил.

— Ошибки?

Он поднял на меня глаза. В них было что-то странное. Не просто превосходство — хотя и оно тоже. Что-то похожее на… азарт?

— Я вижу катастрофу, Разумовский. Стадо баранов, которые пытаются решить уравнение со многими неизвестными методом случайного тыка.

Он кивнул в сторону экрана.

— Один кричит «иммунодефицит» и рисует схемы, которые никто не понимает. Другой рвётся резать всё, что видит. Третий играет в романтического героя и держит даму за ручку. А остальные стоят и смотрят, как три петуха дерутся за право первым нагадить на навозную кучу.

Он усмехнулся.

— Это не команда, Разумовский. Это цирк. С клоунами, акробатами и дрессированными собачками. Только вот пациентке от этого цирка — ни холодно, ни жарко.

— Ты видишь проблему, — я не спрашивал, констатировал. — Но видишь ли ты решение?

Грач помолчал. Его глаза, красные, воспалённые, с тёмными кругами под ними, смотрели на меня изучающе.

— Там, в палате, — сказал он наконец, — одиннадцать овец. И один волк. Только волк прикидывается овцой. И овцы его кормят с рук. Гладят по шёрстке. Жалеют.

Он вернулся к своему пирожку, давая понять, что разговор окончен.

Я молча отошёл и вернулся к своему креслу.

На экране Алина снова заплакала. Громче, надрывнее. Лесков склонился над ней, утешая, гладя по волосам. Зиновьева что-то требовательно говорила Ордынской. Тарасов спорил с каким-то участником — кажется, с Глебовым — о необходимости немедленной операции.

И Семён. Семён стоял в стороне, у двери, и смотрел.

Не на Зиновьеву. Не на Тарасова. Не на Лескова.

На пациентку.

На её руки. На расположение повязок. На то, как она лежит, как двигается, как плачет.

— Двуногий, — Фырк был заинтригован. — Твой хомяк что-то почуял. Смотри, как он смотрит. Как принюхивается.

— Вижу.

— Думаешь, догадается?

* * *

Прошло два часа.

Семён сидел на жёстком больничном стуле в углу палаты и смотрел, как рушатся надежды команды.

Результаты анализов пришли. Все, которые заказала Зиновьева. Курьер из лаборатории принёс толстую папку и положил на стол. Зиновьева схватила её, как утопающий хватает спасательный круг.