Три клиники отказались от неё. Три. Включая Императорский Медицинский Центр — лучшую больницу империи, где работают светила, где лечат членов императорской семьи.

Они что, все мясники? Все некомпетентны? Все не смогли разобраться в «простом» случае гнойных ран?

Или…

Или они разобрались. И именно поэтому отказались.

Семён посмотрел на раны. Точнее — на повязки, которые их закрывали. Две на животе, справа от пупка. Одна на правом бедре, ближе к паху.

Все — справа. Все — на передней поверхности тела. Все — в пределах досягаемости…

Чего?

Правой руки.

Эта мысль пришла внезапно, как вспышка. Как молния, которая на секунду освещает тёмную комнату.

Почему раны только справа? Почему только спереди? Волчанка не выбирает сторону. Васкулит не знает, где право, где лево. Инфекция распространяется по своим законам — по ходу сосудов, по фасциальным пространствам, — а не по принципу «справа — да, слева — нет».

Левое бедро — чисто. Семён видел это, когда Тарасов откидывал простыню. Левый бок — чист. Спина — судя по тому, как она лежала, не ёрзая, не морщась от боли — тоже чиста.

Странная локализация для системного заболевания.

Очень удобная локализация для…

Для чего?

* * *

Мониторная была погружена в полумрак.

Я специально попросил приглушить верхний свет. Так лучше видно экраны и сосредоточиться на том, что происходит в палате, а не на лицах людей вокруг.

Экраны светились холодным голубоватым светом, показывая палату номер один с разных ракурсов. Центральный самый большой — давал общий план: вся комната как на ладони, все одиннадцать участников, кровать с пациенткой в центре. Боковые экраны — крупные планы. Лицо Алины, мокрое от слёз. Руки Тарасова, осматривающие раны. Доска, исписанная терминами. Спина Семёна у двери.

Я сидел в кресле, откинувшись на спинку, и наблюдал.

Рядом барон, нервно теребящий золотую запонку на манжете. Его жест, который он не осознавал. Я видел эту запонку уже сотни раз — он крутил её всегда, когда нервничал или не понимал чего-то.

Сейчас — и то, и другое.

В углу, в самой густой тени, сидел Грач. Разумеется, с едой. На этот раз — какой-то пирожок, судя по запаху — с капустой. Он жевал медленно, демонстративно, не отрывая глаз от блокнота, в котором что-то писал. Иногда поднимал голову, смотрел на экран, хмыкал и снова возвращался к записям.

И Журавлёв.

Журавлёв сидел в кресле напротив меня. Его обычно кислое лицо сейчас светилось от злорадства. Глаза блестели, губы то и дело растягивались в улыбке, которую он пытался скрыть и не мог.

— Смотрите на него, — Журавлёв ткнул пальцем в экран.