Алина. Двадцать два года. Анамнез — в папке на тумбочке, три страницы убористого текста.

Семён изучил его ещё до того, как вошёл в палату. Читал внимательно, делал заметки. И чем больше читал — тем больше чувствовал, что что-то не так.

Она была красивой. Той особенной, хрупкой красотой, которая заставляет мужчин хотеть защищать, а женщин — завидовать и презирать одновременно. Бледное лицо с тонкими чертами. Большие глаза — серые, с длинными ресницами, влажные от слёз. Тёмные волосы, разметавшиеся по подушке. Тонкие руки, которые то и дело тянулись к повязкам на животе — машинально, как будто проверяя, на месте ли они.

Она плакала.

Тихо, беззвучно. Слёзы катились по щекам, и она смахивала их тыльной стороной ладони. Правой ладони, машинально отметил Семён. Правой, не левой.

— Мне так больно, — её голос был слабым, дрожащим. Голос человека, который страдал долго и много. — Вы не представляете, через что я прошла. Три клиники. Три. И везде — одно и то же.

Она всхлипнула.

— Режут. Режут и режут. А лучше не становится. Только хуже. Каждый раз хуже. Они говорили, что помогут. Обещали. А потом… — она закрыла лицо руками, — потом снова резали. Как будто я не человек. Как будто кусок мяса на столе. Мясники, — она опустила руки и посмотрела на Зиновьеву. В её глазах было столько боли, столько отчаяния. — Все они — мясники. Вы ведь не такие? Вы ведь поможете мне? По-настоящему поможете?

Лесков сидел на краю кровати, держа её за руку — за левую, отметил Семён. Его лицо было мягким, сочувствующим. Идеальная маска заботливого лекаря, идеальный образ рыцаря в белом халате.

— Тише, тише, — он погладил её по руке. Нежно, почти интимно. — Всё будет хорошо, Алина. Можно я буду называть вас Алиной?

Она кивнула, глядя на него снизу вверх.

— Алина, мы — не такие, как те… другие. Мы — лучшие лекари империи. Мы прошли через сложнейший отбор, чтобы оказаться здесь. И мы найдём причину. Мы вас вылечим. Я лично прослежу за этим.

— Правда? — в её голосе было столько надежды. Столько веры и… обожания?

— Обещаю, — Лесков улыбнулся. — Вы в надёжных руках.

Семён смотрел на эту сцену. Что-то было не так.

Он не мог сформулировать это чётко. Но интуиция била тревогу.

Слишком много шума. Слишком много версий, которые не стыкуются друг с другом. Зиновьева говорит об иммунодефиците, Тарасов — о гангрене, Коровин молчит в углу и хмурится, Лесков изображает принца на белом коне.

А пациентка плачет и рассказывает о «мясниках».

Мясники. Интересное слово. Не «врачи, которые ошиблись». Не «специалисты, которые не смогли помочь». Мясники. Намеренное оскорбление.