— Зиновьева! Статус!

— В-венозный доступ есть! — она прижимала пластырем катетер, её руки по локоть были в крови. — Лью физраствор!

— Плазму! Нужна плазма! И эритроцитарная масса!

— Уже несут! — крикнул кто-то из толпы, собравшейся на безопасном расстоянии.

Толпа. Зеваки. Медсёстры, санитары, случайные посетители — все стояли полукругом, наблюдая за нашей борьбой, как за представлением в театре. Никто не помогал. Никто не догадался хотя бы разогнать остальных пациентов, которые теперь имели прекрасный вид на человека, захлёбывающегося кровью.

Добро пожаловать в медицину катастроф.

— Тарасов, — я посмотрел ему в глаза. — Это не вены.

— Что?

— Посмотри на цвет. На пульсацию. Это артериальная кровь.

Он замер. Посмотрел на алые потёки на своих руках. На ритмичные толчки, с которыми кровь продолжала сочиться вокруг зонда.

— Твою ж… — он побледнел. — Аорта?

— Аорто-пищеводная фистула. Свищ между аортой и пищеводом. Мы прижимаем вены, а льёт из артерии.

— Это вообще бывает?

— Бывает. Редко. Обычно после операций на аорте, когда протез начинает прорастать в пищевод. Или при аневризме.

Я смотрел на зонд Блэкмора, торчащий изо рта пациента. На раздутые баллоны, которые должны были спасти ему жизнь.

Баллоны, которые сейчас давили на стенку пищевода рядом с дырой в аорте. Растягивали ткани. Увеличивали свищ.

Мы не спасали его. Мы убивали его быстрее.

— Сдувай манжеты, — сказал я.

Тарасов посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Что⁈

— Сдувай. Немедленно. Мы только увеличиваем дыру.

— Если сдую — он истечёт за минуту!

— Если не сдуешь — он истечёт за тридцать секунд. Давление баллона рвёт ткани. Сдувай!

Секунда колебания. Две. Я видел, как в его глазах борются инстинкт и логика. Инстинкт кричал: держи давление, не отпускай, это единственное, что между пациентом и смертью. Логика шептала: он прав, ты и сам видишь, что это не работает.

Тарасов сдул манжеты.

Кровь хлынула с новой силой.

* * *

Семён не смотрел на кровавое представление в холле.

У него был свой пациент.

Бабушка лежала на каталке в дальнем углу приёмного отделения, забытая всеми. Когда мужчина начал захлёбываться кровью, персонал бросился к нему, как мотыльки на огонь, — и Семён остался один.

Один с женщиной, у которой внутри тикала бомба.

«Расслаивающаяся аневризма аорты», — он повторял про себя, как мантру. — «Разница давления на руках в двадцать единиц. Боль в спине. Бледность. Всё сходится. Всё, блин, сходится».

Бабушка застонала. Её лицо, и без того бледное, приобрело сероватый оттенок, который Семён уже научился узнавать. Цвет приближающейся смерти.