— Барон, я хотел бы обсудить один момент.

— Какой? — в его голосе всё ещё слышалась обида.

— Лесков.

Он нахмурился, явно не понимая, к чему я клоню.

— Что с ним? Вы же сами его отсеяли. Правильно, кстати, отсеяли — он явно не подходит для серьёзной работы. Слишком… мягкотелый.

— Я не об этом, — я остановился, заставив его остановиться тоже. — Я о том, как это было сделано. Публично. Перед всем залом. Перед сотней его коллег.

— И что?

— Это было лишним.

Барон посмотрел на меня с искренним непониманием. В его глазах не было злости, не было обиды — только удивление. Он действительно не понимал, в чём проблема.

— Лишним? — он приподнял бровь. — Илья, я просто привёл пример. Наглядно показал всем присутствующим, почему он не подходит. Это же классическая обратная связь! Конструктивная критика! В моих кругах это считается хорошим тоном — объяснять людям их ошибки, чтобы они могли учиться.

— В ваших кругах, барон, это может быть обратной связью. В моём — это публичная казнь репутации.

— Казнь? — он усмехнулся. — Не драматизируйте. Он взрослый человек, профессионал. Должен уметь принимать критику.

— Критику — да. Унижение перед коллегами — нет.

Он смотрел на меня несколько секунд, явно пытаясь понять, шучу я или говорю серьёзно. Потом пожал плечами — лёгким, небрежным движением человека, который привык, что мир крутится вокруг него.

— Хорошо. Учту на будущее. — В его голосе не было раскаяния, только снисходительное согласие. — Но знаете, Илья, иногда нужно быть жёстким. Мягкость — плохой учитель. Люди учатся на боли, на стыде, на поражениях. А не на ласковых словах и похлопываниях по плечу.

— Жёсткость и жестокость — разные вещи, барон.

— Возможно, — он снова пожал плечами. — Впрочем, я не лекарь. Мне не понять тонкостей вашей профессиональной этики. Для меня важен результат, а не процесс.

Он двинулся дальше по коридору, уже забыв о нашем разговоре. У двери он обернулся.

— Увидимся завтра, Мастер Разумовский. Не забудьте выспаться. Завтра — важный день.

Он ушёл. Я остался стоять в пустом коридоре, глядя ему вслед.

— Не кипятись, — голос Фырка был философским, почти меланхоличным. — Он аристократ. Для них мы все — обслуга. Полезная, ценная, незаменимая обслуга. Но всё равно — обслуга. Люди другого сорта, которые существуют, чтобы выполнять их волю и решать их проблемы'.

— Я знаю, Фырк. Но это не делает его правым.

— Нет. Но это делает бесполезным спор с ним. Он не изменится. Аристократы не меняются, двуногий. Они просто… продолжают быть собой. Из поколения в поколение. Из века в век. Они как горы — можно на них злиться, можно их ненавидеть, но сдвинуть с места невозможно'.