— Ты знакома с менталистами?

— Я существую триста лет, двуногий. Я со всеми знакома. С менталистами, с пиромантами, с некромантами, с тем занудой из Академии, который пятьдесят лет назад пытался поймать меня в банку и «изучить». Банка, между прочим, до сих пор стоит у него на полке, пустая. Я тогда нагадила ему в ботинок и ушла через вентиляцию. Достойный финал научной экспедиции.

Вероника, которая слышала только мою половину диалога, смотрела на меня с выражением человека, наблюдающего сеанс спиритизма.

— Она рассказывает о своей биографии, — пояснил я. — В подробностях. Ей триста лет. Сейчас она дошла до ботинка.

— До чьего ботинка?

— Длинная история.

Я убрал телефон. Посмотрел на Шипу. Она свернулась на стуле, обвив хвостом нос, и зелёные глаза слегка потускнели. Устала. Путь из Владимира зимней ночью, вдали от своей больницы, от источника энергии, — это для духа примерно как для человека пробежать марафон с рюкзаком камней.

— Мы разберёмся, — сказал я ей. — Обещаю. Найдём, что происходит с духами. Найдём Фырка. Найдём Ворона и остальных. Что бы это ни было, мы докопаемся.

Шипа приоткрыла один глаз.

— Надеюсь, — пробормотала она сонно. — А то мне спать негде. Знаешь, каково это, остаться без больницы? Как тебе без дома. Только хуже, потому что дом можно купить новый, а больницу нельзя.

— Спи здесь, — сказал я. — На стуле, на подоконнике, где хочешь. Утром поговорим.

— Угу, — она закрыла глаз. Полупрозрачное тело вздрогнуло, контуры чуть размылись, и через секунду она уже выглядела как дымчатое пятно на спинке стула, едва заметное, если не знать, куда смотреть.

Я повернулся к Веронике.

Она сидела за столом и смотрела на меня. В её глазах была усталость, удивление, принятие и нежность, и всё это смешалось в такой коктейль, который я не мог разложить на составляющие.

— Ложись, — сказала она. — Пожалуйста.

Я хотел ответить. Хотел сказать что-то умное, или хотя бы осмысленное, или хотя бы благодарное. Но организм, который последние двенадцать часов держался на адреналине, кофеине и упрямстве, решил, что с него хватит.

Всё, что он копил, всю усталость, всё напряжение, весь стресс, он выплеснул разом, как центрифуга плазмафереза выплёскивает отработанную плазму.

Еле успел дойти до кровати и рухнуть без сил.

Утро началось с кофе и кошки.

Точнее, с отсутствия кофе и присутствия кошки, потому что, когда я добрёл до кухни в одних трусах и первое, что я увидел, была Шипа. Она сидела на подоконнике, умывалась, и в утреннем свете, пробивающемся сквозь стекло, выглядела почти настоящей.