Контуры, размытые ночью, уплотнились. Сине-дымчатая шерсть приобрела серебристый оттенок. Зелёные глаза горели ровным светом, без ночного лихорадочного мерцания.

Если бы не лёгкая прозрачность, через которую угадывался подоконник, её можно было бы принять за обычную кошку. Красивую, ухоженную, слегка надменную, из тех, что живут у профессоров филологии и презирают весь мир с высоты книжного шкафа.

— Ты ещё здесь? — спросил я, наливая воду в чайник. Кофемашину мы ещё не купили, не успели, хотя Вероника обещала «как переедем в новый дом». Пока обходились туркой или растворимым.

Шипа прекратила умывание и посмотрела на меня с тем выражением, которое у живых кошек означает «а ты ожидал чего-то другого, двуногий?».

— А куда мне деться? — ответила она. Голос утренний, хрипловатый, словно она тоже не выспалась. Хотя понятие сна для духа, вероятно, условное. — Обратно во Владимир? Ночью?

Она отвернулась к окну. За стеклом белел зимний двор, деревья в снегу, детская площадка, скамейки. Мирный вид, совершенно не подходящий к разговору о пропадающих духах.

— Там пусто, — продолжила Шипа, и в её голосе проступило то, чего я не ожидал. Уязвимость. Кошачье высокомерие, колючий сарказм, привычная маска «мне плевать на весь мир» дали трещину, и из-под неё выглянуло существо, которому триста лет и которому впервые за эти триста лет по-настоящему страшно. — И холодно. Не физически, другое. Будто кто-то смотрит из углов. Из тех мест, где раньше была только стена, а теперь… тень. Пустота с глазами. Я не знаю, как объяснить это на двуногом языке. Ваш язык слишком грубый для таких вещей.

Я поставил чайник на плиту. Щёлкнул конфорка. Голубое пламя загудело, и его привычный уютный звук показался неуместным рядом с тем, что она рассказывала.

— Оставайся, — сказал я. — Сколько нужно. Здесь безопасно.

— Я и не спрашивала, — фыркнула она, мгновенно возвращая на место маску. Переключение было таким резким, что я почти восхитился. Триста лет практики. — Буду пока шарахаться с тобой. Ты забавный. И у тебя на кухне есть подоконник, на котором солнце по утрам. С тобой как-то… спокойно. Понятно почему хомяк ходит за тобой хвостом.

Она произнесла это между делом, как незначительную мелочь. Но я услышал.

Чайник засвистел. Я снял его с плиты, насыпал кофе в чашку, залил кипятком. Растворимый, дрянной, но горячий. Сделал глоток. Горечь обожгла язык и язвительно напомнила, что жизнь продолжается, нравится мне это или нет.

Она не Фырк. Она другая. Холодная, колючая, без его безумной тёплой энергии. Но она ниточка. К нему, к пропавшим духам, к тому, что происходит. И пока эта ниточка не оборвалась, я буду за неё держаться.