— Аккуратнее! — он усадил меня обратно с той профессиональной бережностью, которая говорила о том, что парень многому научился. — Серебряный сказал — твою ментальную защиту, которую он поставил, почти взломали. Ещё чуть-чуть, и ты бы стал таким же, каким был Орлов. Тебе нужен покой, отдых, никаких нагрузок минимум неделю.

— Неделю⁈ — я посмотрел на него так, будто он предложил мне отрезать ногу. — Семён, у меня центр, пациенты, работа…

— Центр работает, пациенты в порядке, работу мы распределили, — отчеканил он с такой уверенностью, что я на секунду усомнился, кто тут начальник. — Тарасов взял на себя координацию, Зиновьева — диагностику, Коровин — процедуры. Мы справляемся. А тебе надо лежать.

Я хотел возразить, но в этот момент понял кое-что важное: мне действительно нужно поговорить с Серебряным. Не про работу, не про центр — про то, что случилось в изоляторе. Про Архивариуса. Про Фырка.

— Мне нужен Серебряный, — сказал я. — Срочно. Нужно его увидеть. Так что я пошел.

Я начал вставать, а Семён нахмурился.

— Он сейчас где-то в больнице, допрашивает персонал. Проверяет других «спящих», как он это называет. Но я могу…

Он договорил. Дверь в палату открылась.

Вероника вошла в палату с двумя стаканчиками кофе в руках и телефоном.

— Семён, я и тебе взяла, ты же не завтракал… — сказала она, оторвавшись от телефон и замерла на полуслове, потому что увидела меня.

Не лежащего с закрытыми глазами, как последние два дня. Сидящего. Смотрящего на неё.

Живого.

Стаканчики с кофе полетели куда-то в сторону — кажется, на тумбочку, хотя я не уверен, что она вообще целилась — и в следующую секунду Вероника оказалась рядом, обхватила меня руками так крепко, что рёбра затрещали, и уткнулась лицом мне в шею.

— Как я переживала, — её голос был глухим, сдавленным, и я почувствовал, как что-то тёплое и мокрое течёт по моей коже. — Идиот. Идиот ты мой героический. Я так боялась. Так боялась, что ты не проснёшься. Что ты останешься таким навсегда — как папа был, с открытыми глазами, но пустой внутри. Я сидела тут, держала тебя за руку, разговаривала с тобой, а ты не отвечал, и я думала — всё, я потеряю вас обоих, и папу, и тебя, и что мне тогда делать, как жить…

Я обнял её в ответ. Неуклюже, потому что руки слушались плохо, но как мог. Почувствовал знакомый запах её ненавязчивых цветочных духов и тепло её тела, и это было… правильно. Это было якорем, который удерживал меня в реальности, не давал провалиться обратно в ту темноту, где ждала пустота и горе.

— Я здесь, — сказал я тихо. — Я живой. Всё хорошо.