— Анна Витальевна, — сказал я. — Это Разумовский.

Пауза. Потом:

— Илья Григорьевич. Вы живы. Хорошо. Я уже получила три запроса из Канцелярии по вашему поводу и решила, что если четвёртый будет некрологом, я лично поеду в Москву бить Серебряного.

— Я возвращаюсь, — сказал я. — Мне нужна реанимационная карета скорой помощи на заброшенный военный аэродром к востоку от города. Десять километров по объездной. Бригада с полным реанимационным комплектом. Транспортный монитор, аппарат ИВЛ, инфузоматы, запас вазопрессоров. Через два часа, Анна Витальевна. Минута в минуту.

— Что за пациент? — спросила Кобрук.

— Тяжёлая нейрохирургия. Операция на стволе мозга. Послеоперационный отёк, аппаратное дыхание, вазопрессорная поддержка. Готовьте лучший бокс в реанимации. С нейромониторингом, если найдёте.

— Найду, — сказала Кобрук. — Что ещё?

Я помедлил. Потом сказал:

— Пациентка, моя мать.

Кобрук молчала. Для главврача, пережившего реформу Гильдии, визит Императорской комиссии и шесть месяцев моей работы в её больнице, это молчание было эквивалентом истерики. Потом её ровный голос вернулся.

— Бокс будет готов. Бригада выезжает через сорок минут. Жду вас, Илья Григорьевич. Живого.

Связь оборвалась. Я убрал телефон и посмотрел на Нику. Она стояла у штурманского стола, рука на животе, на лице у неё была та улыбка, которая появлялась, когда она знала, что мы делаем правильную вещь, и знала, что за эту правильную вещь нам прилетит.

— Кобрук, — сказала Ника. — Единственный человек, при котором ты ведёшь себя как ординатор.

— Как хороший ординатор, — поправил я.

Фырк хмыкнул. Балков за штурманским столом уже передавал пилотам новый курс. Дирижабль начал разворот, пол под ногами качнулся.

Муром через два часа. Карета на аэродроме. Бокс в реанимации. Кобрук на месте. Я вернулся к носилкам и положил пальцы на запястье Анны. Пульс бился ровно, я считал удары, потому что пока я считал, мир оставался на месте.

* * *

Аркадий Дмитриевич открыл глаза.

Семён стоял рядом с кушеткой и проверял показания портативного монитора, когда пациент шевельнулся. Мелко, почти незаметно, дрогнули пальцы правой руки, потом левой, Семён повернулся к нему, готовый успокоить, объяснить, что кризис миновал и что он в безопасности.

Слова застряли в горле.

Глаза Аркадия Дмитриевича были серебряными.Радужка минуту назад была кария м обычным рисунком пигментных колец, сейчас её месте было серебро, металлическое, без зрачка, без белка, два диска расплавленного металла, вставленные в глазницы человеческого лица. Они смотрели на Семёна, и в них не было ни страха, ни понимания.