Юсуф вздохнул всей грудью, и плечи у него опустились. Потом он выругался, длинно и грязно, по-русски, тем матом, какой я слышал в приёмном покое от поступавших по пьяни трактористов.
— Всегда ты был упрямым, — сказал он по-русски, без турецкого акцента, ровным усталым голосом взрослого человека. — Ну, здравствуй, сын.
Он поднял руку и провёл ладонью перед лицом, коротким смазанным движением, словно стирал что-то с воздуха.
Лицо Юсуфа поплыло.
Смуглая кожа посветлела. Тонкие черты огрубели, скулы раздались вширь, нос стал тяжелее. Молодость стекла с лица, как воск с оплывающей свечи, и под ней проступила сетка морщин у глаз и жёсткая складка у рта. Плечи под пиджаком расправились, и щуплый турецкий связной на моих глазах обернулся крепким широкоплечим мужчиной лет пятидесяти.
Глава 8 * * *
Зиновьева подняла на него глаза, секунду помолчала и кивнула. Она поняла раньше, чем он договорил.
— Илья Григорьевич всегда говорил, — продолжил Семён, и собственный голос показался ему чужим, слишком ровным для того, что творилось внутри. — Если лаборатория противоречит клинике, значит, лаборатория врёт или мы ищем не там. Анализы у нас есть. Клиники мы не видели. Будем смотреть глазами и руками.
От кровати подал голос Грач. Слабо, хрипло.
— Серология чистая, — сказал он. — На риккетсии группы пятнистых лихорадок отрицательная. Реакция Вейля-Феликса тоже. Я проверял дважды.
— Потому что антитела ещё не выработались, — перебил Семён. — Организм не успел ответить на инфекцию. Серология ловит иммунный ответ, а его пока нет, в крови сидит только сам возбудитель. Будем искать ворота входа. Место, где зараза вошла в тело.
Они сняли с Кати сорочку, оставив прикрытой только трубку контура. Зиновьева встала справа, Семён слева, и они пошли по телу методично, квадрат за квадратом, как учил Разумовский на утренних разборах. Подмышечные впадины. Локтевые сгибы. Межпальцевые промежутки на руках. Пах, паховые складки, подколенные ямки. Стопы, межпальцевые промежутки на ногах.
Петехии на голенях они знали с поступления. Новых ворот тело не открывало. Кожа оставалась чистой, если не считать сыпи, описанной три дня назад.
— Голову, — сказала Зиновьева. — Захар Петрович, приподними ей голову. Осторожно, трубку не сдвинь.
Коровин подвёл ладонь под затылок девочки и приподнял её голову над подушкой на ладонь. Зиновьева запустила пальцы в волосы Кати, тёмные, густые, слипшиеся от пота, и принялась прощупывать кожу головы, разбирая пряди по проборам.
Пальцы её остановились за левым ухом, по самой линии роста волос. Зиновьева помедлила, нажала ещё раз подушечкой указательного.