Коровин ввёл доксициклин в центральный катетер. Прозрачная жидкость ушла по линии вниз, к вене, и в этот момент в палате стало тихо, той тишиной, что наступает, когда работа сделана и остаётся ждать.

Грач отступил от кровати на шаг, потом ещё на шаг, и опустился на свободный стул у противоположной стены. Он смотрел на Семёна.

Прежде Грач смотрел на него сверху вниз. Семён знал это и не держал зла. Подмастерье с цепкой памятью, медлительный, осторожный, пересчитывающий каждое решение по три раза, таким он был в глазах диагноста с фотографической памятью и интеллектом, разложившим на турнире чужую задачу за двадцать минут. Сейчас в глазах Грача стояло другое.

— Я разложил двенадцать диагнозов, — сказал Грач тихо. — Двенадцать. По всем правилам, с процентами чувствительности, с дифференциацией. И ни один не стоил той минуты, за которую Зиновьева нашла струп голыми пальцами.

— Стоил, — ответил Семён. — Двенадцать диагнозов отсекли всё лишнее. Без них мы бы сейчас вслепую перебирали весь список вместо того, чтобы смотреть прицельно за ухом. Память подсказывает, что искать. Руки находят, где оно прячется. Одно без другого не работает.

Грач опустил голову и провёл ладонью по лицу.

Семён посмотрел на монитор, на ровные зелёные цифры, на грудную клетку девочки, поднимавшуюся в такт аппарату. За окном терапевтического корпуса стоял обычный муромский полдень. В трёх тысячах километров отсюда, в чужой стране, Илья Григорьевич Разумовский занимался своими делами и не знал, что сейчас произошло в четвёртой палате. Его здесь не было. А школа его работала.

* * *

Лев развернул плечи, и три ложи, которые он занимал, разом сделались ему тесны. Грива с тлеющими искрами всколыхнулась, передняя лапа опустилась на каменный бортик, и от движения этой громады по арене прошла тень.

— Совет, — прогудел лев, и низкий рокот пополз по ярусам, отражаясь от базальта. — Смертный, которого вы зовёте угрозой, вернул дыхание той, кого хранил я сам, в Москве, когда нить её жизни истончилась до волоса. Там, где другие рвут Равновесие, этот человек его латает. Он остановил Архивариуса, пожиравшего духов, в тот самый час, когда мы, Совет, глядели в сторону и не желали видеть.

Шипа спрыгнула с бархатной подушки и встала рядом со львом. Возле его громады кошка казалась совсем крошечной, но хвост она держала трубой, а уши развернула вперёд.

— И моего подопечного он вытащил, — сказала Шипа, и голос её прозвучал тонко, но твёрдо. — Я была рядом и видела его руки. Другие одарённые держат духов на страхе и на крови. Этот держит на преданности. Я пришла на ваш суд сама, по своей воле, и никто меня сюда не звал. Разве страх приводит на чужой суд добровольцем?