Браслет на правом запястье отозвался резким холодом, и зелёные насечки на тёмном металле моргнули навстречу синему свечению из раны. Мой артефакт узнавал то, что я ещё отказывался назвать.
Писк монитора сорвался в частую истеричную трель, и поверх неё с наркозного аппарата завыл второй сигнал. Я скосил глаз на экран за плечом ассистента. Пульс Анны сорвался, кривая ЭКГ скакнула к ста восьмидесяти, потеряла ровный ход и пошла рвано, широкими комплексами. Давление на манжете скачком прыгнуло вверх, потом провалилось.
— Илья! — Ника развернулась к монитору. — Что ты сделал⁈ Она срывает ритм!
Руки я не отнял. Инструменты стояли в стволе, в миллиметре от центров, что держат дыхание и сердце, и резкое движение здесь добило бы её вернее любой аритмии.
За спиной грохнул отброшенный стул. Радулов шагнул к столу, к стерильной зоне, и в его голосе я услышал чистый страх.
— Я же говорил тебе! — голос его сорвался. — Это магия! Что ты режешь⁈ Отойди от неё!
Я смотрел в окуляры, на синий кристаллический сгусток, сросшийся со стволом мозга моей матери, и собирал картину заново.
Раковых клеток здесь не было. Глиомы не светятся и не звенят под сталью. В стволе у Анны сидел кристалл концентрированной Искры, спрессованной до твёрдости камня, тот самый астральный яд, что десять лет ел её нервы изнутри. Железо томографа Искру не видит. Зато кристалл дал на снимке плотную тень, и легла эта тень в точности там, где я ждал глиому. Я искал опухоль, нашёл то, что выглядело опухолью, и поверил собственным глазам.
Радулов кричал правду, ту самую, которую твердил с самого начала. В соседней комнате, у экрана, он повторял, что опухоли нет, что искать там нечего, а я задавил его уверенностью. Он знал, с чем живёт его жена. Магистр-менталист чувствует чужую Искру, и эту он носил перед глазами десять лет.
Я начал медленно выводить инструменты из раны. Биполяр, за ним микропинцет, тем же путём, каким вошёл, не задевая по дороге ничего. Пот добрался до глаз, защипал, и я сморгнул, потому что отнять руки я по-прежнему не мог. Частый собственный пульс бил мне в уши, и я считал его машинально, не в силах унять.
Это не опухоль. Мысль легла холодно, и от этого холода стало только страшнее. Скальпелем такое не вырезать. Я вскрыл матери череп, прошёл сквозь мозжечок, дошёл до самого дна, до центра, где держится её жизнь, и упёрся в то, чего не объясняет ни один атлас в моей голове. Кристалл сросся со стволом, светился чужим синим светом. Тронуть его я не мог, и оставить как есть тоже.
Я ошибся.
Глава 11
Кенгуру забрали ночью, если ночь на Луне вообще существовала.