Фырк, как бы ты сейчас пригодился. Сидел бы на штативе микроскопа, ворчал бы про двуногого, который лезет в ствол на ощупь, а потом нырнул бы в неё с головой и показал бы всё, что прячется под серой поверхностью. Артерии, волокна, тот единственный сосуд, в который нельзя.

По спине между лопатками пополз пот. Капля собралась на правой брови, у самого края, и готова была сорваться в глаз. Руки у меня были в ране, отвести их я не мог. Ника увидела. Она шагнула ко мне со сложенной марлевой салфеткой, промокнула мне лоб, бровь и висок одним быстрым касанием и убрала руку, не задев стерильное поле.

Микроскоп я повёл глубже, в острый верхний угол ромбовидной ямки, туда, где дно желудочка переходит в мост. Поверхность ствола здесь была гладкой, перламутрово-серой, с тонкой сеткой сосудов поверху. Взгляд я вёл по ней медленно, сверяясь с картинкой навигации на боковом экране.

— Ника, давление, — сказал я, не отрываясь от окуляров.

Спросить можно было турка у наркозного аппарата, только его пустое лицо и ровный нечеловеческий голос доверия не вызывали. Мне нужен был живой человек. Ника стояла справа, монитор висел у неё за плечом, и она глянула на него.

— Девяносто на шестьдесят, — сказала она. — Держится на норадреналине. Темп тот же, что выставили.

Я кивнул и вернулся в поле. Девяносто на шестьдесят, на потолке вазопрессоров. Запаса у неё не оставалось, и каждая лишняя минута наркоза откусывала от того, что ещё было.

И тут я её увидел.

Кончик стального микропинцета я медленно подвёл к самой опухоли.

Я ждал мягкого, податливого сопротивления. Глиома расходится под инструментом, как влажный творог, рыхлая, бескостная, и сталь входит в неё без усилия. Это ощущение я знал по десяткам операций и ждал его сейчас.

Сталь упёрлась в твёрдое.

Пинцет не вошёл в ткань. Он скользнул по поверхности и сорвался. Отчётливый скрежет прорезал ровный писк мониторов. Звук был такой, словно сталь царапнула гранит. В живом мозге ему взяться неоткуда.

Я замер.

В человеческом мозге нет структур такой плотности. Кости здесь нет, ствол лежит в самой глубине черепа, в мякоти, и твёрже сосудистой стенки в нём не встречается ничего. Кальцинаты, отложения солей, дают под инструментом крошку и песок, они поддаются и рассыпаются. Это не рассыпалось. Сталь упиралась в плотное, неподатливое, и кончик пинцета соскальзывал раз за разом.

Я чуть усилил нажим.

И опухоль вспыхнула.

Из глубины изменённой ткани, под перламутрово-серой поверхностью, проступил свет. Тусклый, ядовито-синий, с фиолетовым подбоем по краю, он разгорелся внутри сгустка и пошёл пульсировать, медленно, в такт чему-то, что пульсом не было. Под микроскопом, при двадцатикратном увеличении, я разглядел грани. Ткань ствола уходила в этот свет тонкими нитями, а в сердцевине, вросший в мост намертво, сидел кристалл.