Тоннель пошёл вверх. Уклон сменился подъёмом, под ногами захрустел сухой щебень. Менялись и стены. Древняя византийская кладка сменилась серым бетоном, ровным, современным, со следами опалубки и потёками. Под потолком потянулся кабель в гофрированной оплётке.
Мы поднялись по металлической лестнице, гулко отзывавшейся под подошвами. Наверху Радулов набрал код на панели у тяжёлой гермодвери. Замок зашипел, отошёл, и дверь открылась внутрь.
Свет ударил по глазам. После тоннельной темноты он резанул по зрачкам, и я невольно сощурился. Ника рядом прикрыла глаза ладонью.
Пахнуло антисептиком и стерильным холодком озона, что стоит в операционной у работающих ламп, и поверх всего лёгкой нотой нагретого медицинского пластика. Где-то ритмично попискивал кардиомонитор. Этот звук я знал до мозга костей.
За время спуска я успел вообразить темницу или пыточный подвал. За дверью открылась палата. Высокотехнологичный реанимационный бокс, спрятанный на десятки метров под мёртвыми руинами Эфеса. Светлые панели на стенах, наливной пол, бестеневая лампа под потолком, стойки с аппаратурой вдоль стен.
Посреди бокса стояла кровать.
Функциональная, с подъёмной спинкой и боковыми решётками, опутанная проводами и трубками. От стоек по обе стороны к ней тянулись капельницы, и рядом с привычной медицинской техникой, с монитором и инфузоматами, стояло что-то ещё. Приборы, каких я не встречал ни в одной клинике. Гранёные кристаллы в латунной оправе, оплетённые той же системой трубок, и в глубине кристаллов пульсировал тусклый свет. От них к телу на кровати тянулись тонкие нити, мерцавшие на самой грани видимости.
Артефакты, те самые, что качают Искру. Я видел работу Демидова, я слышал об этих установках от Совета, и теперь смотрел на одну из них вживую.
На кровати лежал человек.
Радулов опустил пистолет и убрал его под пиджак. Плечи у него осели, и впервые за весь разговор расчётливость на его лице уступила место усталости, глубокой, копившейся месяцами.
— Знакомься, Илья, — сказал он тихо, и голос его сел. — Твой пациент.
Я шагнул к кровати, потом ещё ближе. Свет бестеневой лампы падал на лицо лежавшего, и я увидел его.
И застыл.
Воздух вышел из меня весь, разом, и не вернулся. Сердце стукнуло, пропустило удар, стукнуло снова. Пол качнулся под ногами. Я смотрел на лицо человека на кровати, и не было сил ни вдохнуть, ни отвести взгляд.
Глава 9
Под бестеневой лампой лежало лицо женщины, истонченное болезнью до предела. Кожа обтягивает кости, виски западают, а щёки уходят в две глубокие ложбины. Лет сорок пять, может, больше, по такому исхудавшему лицу возраст определяется плохо. Я перебрал всю свою память, и такого лица в ней не нашёл. Передо мной лежала незнакомка.