— Отсос мне, — я перехватил у сестры наконечник и завёл его Марии в угол рта, в самую глубину, где клокотало и пузырилось. В прозрачную трубку потянулась светло-розовая жижа, с каждым качком насоса горло понемногу очищалось, и наконец между связками блеснул просвет.

— Вижу, — выдохнул Тарасов. — Подай.

Я вложил ему в руку трубку, он провёл её одним движением, раздул манжету, и Семён уже навинчивал мешок. Первое сжатие, второе. Грудная клетка пошла вверх, симметрично, обе половины. Тарасов прижал фонендоскоп под ключицами, перенёс по бокам.

— В лёгких, дыхание есть, — буркнул он. — Хрипит, но есть. Где аппарат?

Реанимбригада уже вкатывала ИВЛ. Я перехватил линию у медсестры и сам набирал режим.

— Жёсткая вентиляция, — говорил я, не отрываясь от панели. — Кислород сто процентов. И ПДКВ задери, давление в конце выдоха, восемь, нет, десять сантиметров. У неё лёгкие тонут в крови и плазме. Если я создам в альвеолах постоянный подпор, я этим давлением придавлю и отёк, и кровь из мелких сосудов. Заодно не дам альвеолам схлопнуться. Это её сейчас держит.

Аппарат подхватил дыхание, цифры на мониторе дрогнули. Сатурация стояла на шестидесяти восьми, держалась и поползла. Семьдесят. Семьдесят четыре.

— Пошла, — сказал Семён вполголоса, будто боялся спугнуть. — Восемьдесят один.

— Седация и миорелаксант, — я кивнул на укладку. — Пусть спит и не борется с трубкой. И транексам в вену, грамм. Кровь надо унять, пока я думаю, чем именно у нас кровит.

Все это время у меня на плече сидела Айла, вцепившись коготками в халат, и при каждом моём рывке к кровати приникала ниже, чтобы не слететь. Серебристая летяга молчала.

Сатурация добралась до девяноста и надежно встала. Розовая пена в трубке отсоса иссякла до бледных розовых нитей. Монитор перестал выть и перешёл на ритмичный писк.

Тарасов выпрямился, стянул запотевшую маску, оглядел девочку на кровати, опутанную трубками и проводами.

— Удержали, — сказал он. — Пока. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде стоял вопрос, который он не задавал вслух при медсёстрах. Что это было.

Я не ответил. Я смотрел на капельницу с преднизолоном, которую Семён отставил в сторону, на эту полупустую банку, и считал в уме миллиграммы гормона, что по моей вине успели уйти ей в кровь.

Получалось много. Я придавил ей иммунитет, как и хотел. Только под этим придавленным иммунитетом пряталось что-то ещё, что-то, чего я не разглядел, и теперь оно вырвалось наружу и рвало девочке лёгкие.

Я сам подвёл её к этому краю. Своей рукой, своим назначением и уверенностью.

— Семён, остаешься с ней, — сказал я. — Параметры каждые пять минут, сатурация, давление, темп по дренажу из трубки. Чуть что не так, кричи. Тарасов, со мной. Зови всех в ординаторскую. Будем разбирать, как я едва не угробил пациентку.