— Так что если в этой истории и есть чей-то грех, — закончил я, — то он не на ней. Поищите ближе. В зеркале.
Настоятельница открыла рот. Закрыла. Краска сошла с её щёк, оставив их серыми. Она искала ответ, про маловерие и про гордыню, и не находила, потому что я говорил с ней не на языке неба, а на языке тела, а этого языка она не понимала.
— Богохульник, — выдавила она наконец, но уже без прежнего грома, тихо, скорее для себя. — Идемте, сестры.
Они потянулись к выходу, мелко крестясь и обходя меня, будто это я был отмечен какой-то заразой. У самых дверей младшая обернулась и бросила на меня быстрый взгляд, и в нём, против всякого ожидания, не было ни страха, ни осуждения. Мелькнуло короткое облегчение и тут же спряталось под опущенными ресницами. Может, ей тоже когда-то предстоял постриг, которого она боялась. Двери разъехались, впустив утренний холод, и чёрные фигуры растворились в мороси.
Коровин подошёл, встал рядом, проводил их взглядом и крякнул в усы.
— Крепко вы их, Илья Григорьевич, — сказал он. — В зеркало-то заглянуть, это им похуже епитимьи будет. — Он помолчал. — А девчонке-то теперь куда? Назад, в обитель, к этой? Так она там сызнова молиться начнёт да бояться, и всё по новой пойдёт.
Об этом я ещё не думал. И ведь верно. Вылечить тело, чтоб вернуть его в ту самую келью, где оно сломалось, мало что вылечить.
— Не назад, — сказал я. — Подержим, пока встанет на ноги. А там разберёмся. На одной обители клином не сошёлся. Двадцать лет девке. Вся жизнь впереди.
Я допил остывший кофе и собрался было идти, к десятку дел, которые скопились за ночь, как на плече у меня резко завозилась Айла.
Серебристая летяга вытянулась в струнку, распахнула перепонки до отказа и застыла, повернув мордочку куда-то на восток, сквозь стены, мимо меня, к чему-то, чего я не видел. Шерсть на ней встала дыбом.
Утро после кризиса с Марией выдалось обманчиво тихим. На рассвете Айла вскинулась у меня на плече и прошептала, что по линиям, мёртвым целую неделю, что-то прошло от узла, а потом смолкла и больше ничего не добавила. Час минул, другой. Линии снова легли мертвым штилем, весть не повторилась, и эта тишина после короткого толчка меня пугала.
Реанимация затихла электронным шёпотом мониторов, редким шарканьем сестры по коридору. Кейс с послушницей я закрыл. Мария спала под седацией, лёгкие её подсыхали, вориконазол гнал грибок назад и впервые за сутки я мог не сидеть над ней, считая каждый вдох. Я перебрался в соседний бокс, к матери.
Сел, как привык, за спинкой стула, у самого её плеча, вне поля её зрения. Чтобы, если она всплывет из своей мути, не наткнуться на моё лицо и не захлебнуться ужасом. За три недели я наизусть выучил эту слепую зону позади её правого плеча, единственный угол палаты, откуда мне было дозволено на неё смотреть.