С подоконника беззвучно спланировала Айла и повисла над кроватью. Ее серебристый мех светился слабо, огромные тёмные глаза смотрели туда, куда не доставал ни один анализ.

— Я говорила, что нужна ближе к телу, Лукумон, — сказала летяга тихо. — Вот зачем. Когда станешь вымывать чужое из её крови, я буду видеть её Искру, родную, ту, что задавлена чужим наркозом. Я почувствую, когда она встрепенётся, и скажу тебе за минуты до того, как это поймают приборы. Первый вздох души ни один монитор не уловит. А я уловлю.

И от этих слов то, что было у меня в руках сухой колонкой цифр, вдруг стало планом, у которого есть исполнитель на каждый этап. Я лечу, приборы считают, Айла смотрит туда, где кончается медицина. Впервые за три дня я держал в руках не вопрос, а ответ.

— Теперь я знаю, как привести её в чувства, — сказал я.

* * *

Семён стоял в коридоре оперблока у окна и смотрел во двор, где люди в форме таскали из фургонов ящики, кулаки у него сжимались сами собой.

— Забрали, — сказал он. — Просто пришли и забрали пациента. Мы же почти начали, Лена. Поле было готово, контур заправлен, Илья Григорьевич уже скальпель занёс. Ещё бы минута. А они вломились, как к себе домой, помахали корочками и всё. Где это видано, чтобы хирургию останавливала контора с бляхами?

Лена стояла рядом, у того же окна. Она не спешила отвечать, она вообще никогда не спешила, и Семён заметил за собой, что эта её неторопливость действует на него лучше любого успокоительного. Потом она подняла руку и легко, едва касаясь, накрыла его кулак своими пальцами. Кулак сам собой разжался.

— У них своя работа, Сёма, — сказала она тихо. — Цепные псы Канцелярии. Им сказали, они принесли, им сказали, они забрали. Злиться на них бессмысленно. А то, что они делают с Ильёй Григорьевичем, — она помолчала, подбирая слова, — это куда больше нашего пациента. Страшнее, и важнее. Мы с тобой видим один каменный труп, который оказался живым. А он видит всю цепочку, откуда такие трупы берутся, кто их делает и сколько их ещё будет. Мы спасаем по одному. Он пытается перекрыть кран. Это разные весовые категории, и хорошо, что в этой второй стоит он, а не мы.

Семён слушал её и думал о том, как сильно изменился за эти месяцы.

Год назад он был «Пончиком», хомяком-ординатором, который трусил на каждой операции, прятался за спины и считал себя бездарностью. А сейчас он отграничивал перфорации, держал в руках аорту, разгадывал диагнозы, на которые у профессоров уходили недели. Все вокруг говорили, школа Разумовского. Ординатура у Ильи Григорьевича и вправду стоила трёх университетов Империи, там, где других учили по книгам, его учили по живому, у стола, без права на ошибку и без скидок на молодость.Семён, даже на третий класс целителя пока не сдал, при этом оперировал на уровне иного мастера. Вот что делала школа.