Он дал тишине загустеть и тихо закончил.

— Рано или поздно каждому в этой комнате придётся выбрать. Остаться при мятежном хирурге, каким бы талантливым он ни был, или служить Империи. Я предлагаю сделать этот выбор сейчас, на трезвую голову, а не потом, в спешке, когда выбирать будет уже не из чего.

— Конкретнее, магистр, — не отступила Зиновьева. — Вы снова говорите общими словами. «Распорядиться силой», «расходятся взгляды». Я прошу пример. Один. Что конкретно предлагает государь и от чего конкретно отказывается Разумовский?

Серебряный посмотрел на неё долгим взглядом, и Семён внутренне напрягся, сейчас прозвучит то, ради чего всё затевалось.

— Этого, Александра, я вам сказать не вправе, — произнёс магистр мягко. — Часть сведений закрыта грифом, до которого ни вы, ни я не допущены без особого распоряжения. Я и так сказал больше, чем следовало. Но поверьте человеку, который видит картину целиком, расхождение существует, оно глубоко, и оно не в пользу вашего командира.

— То есть фактов не будет, — ровно подытожил Тарасов. — Будет «поверьте человеку, который видит картину». Знакомая песня, магистр. Так в армии комиссары перед строем пели, когда дело пахло керосином, а объяснять было нечего.

Серебряный не рассердился. Он чуть улыбнулся, словно отвага этих двоих доставляла ему своеобразное удовольствие, и сменил направление удара.

Слова «Империя» и «государь» подействовали на одного человека за столом совершенно особым образом.

Барон фон Штальберг, весь последний час сидевший тише воды после магистрова «помолчите», вдруг ожил. Он выпрямился, глаза его заблестели и в этой холёной голове закрутились невидимые шестерёнки, те самые, что считают прибыль и убыток быстрее любого арифмометра.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь, — произнёс барон вкрадчиво, подавшись вперёд. — Но магистр затронул чрезвычайно важную материю. — Видите ли, господа, я человек практический и привык называть вещи прямо. Там, где расположение Его Величества, там и средства. Там оборудование, которое нам в провинции и не снилось. Там статус, защита, имя. Закрывать на это глаза из юношеского упрямства было бы… недальновидно. Крайне недальновидно для учреждения, в которое я, между прочим, вложил немалый капитал.

Штальберг не прятал интерес за красивыми словами про Родин, он прямо говорил на языке цифр, единственном, который понимал. Он вложился в Центр, как вкладываются в рудник или в верфь, и теперь увидел, что у его рудника может появиться покровитель посильнее провинциального хирурга, и инстинкт дельца развернул его в эту сторону раньше, чем он успел подумать о людях за столом. Семёну стало смешно, барон даже не понимал, что предлагает им продать. Для него это была выгодная сделка, чужая верность в ней просто не значилась статьёй баланса.