Шаповалов переваривая долго молчал.

— То есть из всех людей на свете, — сказал он наконец, — подойти к ней без риска для жизни можешь ты один. Сын, которого она в упор боится. Весёлая арифметика.

И в этой стройной, выверенной картине я разглядел тупик, из которого не было ни одного медицинского выхода.

Чтобы вернуть мать по-настоящему, с памятью, с речью, с ней самой внутри, кору нужно разбудить. Поднять сознание до самого верха. Но сознание, это ведь не одна только память. Это ещё и воля. И страх.

Стоит ей очнуться в полную силу, осознать, где она и сколько лет её держали на привязи, увидеть, наконец, ясно моё лицо, она запаникует, неизбежно, насмерть. А паника на её сердце, на её сосудах, на свежих швах ствола означает гипертонический криз и инсульт. Я разбужу её и тем же самым движением убью.

Усыпить кору обратно, седацией, до дна, чтобы не осталось ни страха, ни паники, тоже нельзя. Тогда без всякого присмотра останутся голые инстинкты. И слепая защита, которой плевать на любые дозы дексдора, на всю мою фармакологию, снова поднимется и разнесёт корпус по кирпичику.

В прошлый раз её, надорвавшись, задавил Серебряный. Сейчас Серебряного нет, его увели едва живого, и второго магистра-менталиста у меня под рукой не водится и не предвидится.

Разбудить нельзя — убью. Усыпить нельзя, взорвётся вместе с больницей. А времени совсем не оставалось. Радулов мог засечь этот выброс, почему-то я в этом не сомневался. Столб её Искры били в облака, его видели за десятки вёрст. Он придёт за ней. И он, в отличие от меня, точно знает, как давить эту защиту, потому что давил её десять лет подряд, изо дня в день. На руках у меня не было ни одного хорошего хода. Только плохие, и из них предстояло на ощупь выбрать наименее смертельный.

— Тупик, Игорь Степанович, — сказал я вслух. — Разбудим и убьём страхом. Усыпим, выпустим то, что снесёт корпус, а Серебряного, чтобы давить, больше нет под рукой. И времени не осталось. Радулов идёт сюда, я это нутром чую. Он-то знает, как ломать эту защиту. Я не знаю.

— А если полумеры? — Шаповалов не сдавался, перебирал вслух, как перебирал бы на его месте я. — Не топить наглухо, а лёгкую седацию. Чуть притенить кору. Чтобы и страха поменьше, и защита не сорвалась.

— Золотую середину мы уже пробовали, — сказал я. — Дексдор и был этой серединой. Чуть притенил кору и получили вот это. У её защиты нет полутонов, Игорь Степанович. Либо хозяйка в полном сознании и держит силу сама, либо хозяйки нет и сила на воле. Серёдки между этими двумя нет, я бы дорого дал, чтоб она нашлась.