Через пару дней после того как нам предоставили доступ к терминалу, я научился вычленять из огромного объема информации нужное, не тратя времени на не очень существенные детали. Я очень надеялся, что у меня будет время изучить детали позже, пока же мне хотелось концентрироваться на главном. Меня все больше и больше поражала реальная разница жизни на Атлантисе и Вильме. Более того, порой я начал сам себя спрашивать — была ли у меня жизнь на Вильме, или это все какой-то бредовый сон? Я начал очень хорошо понимать удивление ученых, когда я им рассказывал о своем родном биоме.
Информация вливалась в меня полноводной рекой. Я не знаю, как с этим справлялся мой мозг, но отдуваться за всё приходилось желудку: я ел беспрерывно, обычно параллельно прогоняя видеоуроки или страницы текста на экране. Несмотря на такое питание я, как мне казалось, никогда не был полностью сытым. Да и некогда было думать о сытости — если я не тренировался, то учился, или спал.
Уже на третьем спарринге я стал замечать, что могу иногда ускорять приход волны ярости — мне нужно было просто сконцентрироваться на опасности, поверить в нее. Порой на спаррингах я был настолько физически истощен, что меня могли бы убить, а я бы не сопротивлялся. С таких занятий полковник уходил злым и недовольным, но я на эту тему не переживал. Иногда, когда я чувствовал себя получше, я старался настроиться на бой заранее. Сконцентрироваться на сложностях, и представить ту боль, которую мне предстоит пережить. И ярость порой откликалась, приходя ко мне, заполняя меня. Я не спешил делиться своими успехами в самоконтроле с полковником по двум причинам: во-первых, мне далеко не всегда удавалось как вызвать свое ускоренное состояние, так и обуздать его. Во-вторых, я твердо решил, что рано или поздно мне пригодятся свои козыри в рукаве.
С Орвиным мы общались редко. В основном потому, что оба смертельно уставали — хоть мы тренировались раздельно, но гоняли нас обоих, каждого по грани наших возможностей. У Орвина на его тренировках не было спарринг-партнеров, потому что он стойко и упрямо отказывался проявлять даже зачатки склонности к чему-то боевому. Знания и информация тоже покорялись ему значительно сложнее, чем мне. Да и вся та рутина, которая поглотила нас сразу после моего разговора с полковником, была настолько однообразной, что нам попросту было скучно рассказывать друг другу свои однотипные дни. Когда же я пытался Орвину пересказывать то, о чем я узнал, прочитал или посмотрел — то есть действительно новую и порой ошеломительную информацию — он обычно засыпал. Причем делал это неосознанно, честно стараясь меня слушать и понимать, о чем же я все-таки говорю. Если бы у меня было время на то, чтобы подумать о наших с Орвином статусах здесь, то те события, которые произошли дальше, не стали бы для меня таким сюрпризом.