— А в цвете, вообще, бомба будет!

С тушь, правда, пришлось повозиться. Все никак приноровиться не мог к этой технике. Вот и провозился до самого полудня. Получилось бы и дольше, но его отвлек шум в коридоре.

— Михайла! Михайла, окаянный, черт тебя дери! Выметайся со школы! Закрывать буду! — старик, прихрамывая, вошел в библиотеку. А лицо у него было таким, что впору было за врачом бежать: усы и волосы на голове торчком, глаза большие и губы трясутся. — Люди сказывают, что война началась с немцем. Киев и Минск бонбили. Народу тьму побили… Ух ты! Ты… Это ты сделал?

Уже готовый плакат в рамке стоял у книжной полки, а с него смотрела родина-мать в ярко-красном одеянии. Строгое женское лицо смотрело, словно с иконы, и просило защитить.

— Богородица…

И непонятно, что там в женском взгляде разглядел дед Прохор. Может самого себя, кроху, которого бабушка взяла первый раз в церковь. А может и ту самую закопченную иконку богоматери, что перед отправкой на войну с проклятым германцем дала ему старенькая матушка. Непонятно. Только проняло его до самых печенок, аж дурно стало.

Вдруг старый коммунист трясущим руками начал неумело осенять себя крестом. Губы же, похоже, молитву зашептали.

— Иди-ка ты, внучок, к сельсовету. Иди, иди. Пусть такое все видят. Иди, а мне что-то в глаз попало, — он и в самом деле начал тереть глаза. Хотя что-то парню говорило, что дед лукавил. — Поспешай, поспешай…

Кивнув, Мишка, теперь уже Мишка, аккуратно свернул плакат и пошел к выходу. Теперь предстоял его выход.

* * *

Сильно палило солнце, заливая проселочную дорогу и раскинувшиеся хлеба нестерпимым жаром. Вдоль поля с рожью шли двое мужчин и о чем-то спорили. Тот, что справа, низенький плотный мужчина с лысеющей макушкой, степенностью и ухватками похожий на крепенького боровичка, нес складной портновский метр. Время от времени останавливался и начинал измерять высоту колосьев. Шедший слева был его полной противоположностью — довольно высок, сухопар и обладал густой черной шевелюрой, правда, прятавшейся под кепкой.

— Вы видите? Это же катастрофа, Алексей Петрович, — чуть не со слезами на глазах проговорил директор колхоза «Красный путь», тыча линейкой. — Через пару дней уже июль, а хлеб, словно и не рос, вовсе. А трещины какие!

Его собеседник, первый секретарь Инсарского райкома, понимающе качал головой. Ему и без метра все было понятно. Без дождя от хлеба скоро, вообще, ничего не останется. Трещины в земле такие, что аж ладонь пролезает. Страшное зрелище, особенно, для хлебороба.

— Ну, товарищ Салимов, про катастрофу вы все-таки лишку дали, — первый секретарь, как и настоящий руководитель, не спешил впадать в панику. Не мог он себе такого позволить. — Будет дождь. Обязательно, — и с уверенностью уже добавил. — Должен быть дождь… Хм, смотри-ка. Кто-то знатно пылит…