Категорически отказываюсь понимать, на клеточном уровне, как можно так обыденно, почти с легким налетом скуки говорить о смерти человека, которого ты когда-то пускала в свою постель.

Как можно произнести это чудовищное «Я тебя похоронила» и даже не сбиться? Не споткнуться на согласных, не почувствовать, как горло перехватывает спазм?

В её мире это, кажется, произошло так же просто, как выбрасывают старый, вышедший из моды вещи. Вычеркнуть живого, дышащего человека из бытия. Словно Егор — это не живой человек, а просто измятый лист казенной бумаги. Строчка в реестре. Раз и готово. Человека нет, зато есть пособие и статус.

В груди поднимается что-то горькое, удушающее, как дым на пожарище.

Потому что я-то помню.

Я помню каждую секунду того ада, когда он действительно умирал. Я помню запах его крови...

Пока она обивала пороги судов, выбивая себе право на вдовство, я вытаскивала его с того света. Умоляла его остаться, когда врачи уже отводили глаза...

Наш городок на самой кромке границы всегда казался мне кусочком прошлой эпохи. Он был маленьким, каким-то пронзительно чистым и до нелепости светлым.

У подъездов цвели аккуратные клумбы, а на скамейках по вечерам вели свои бесконечные беседы бабушки.

Уютное и тихое место. Где по утрам воздух был густым и сладким от запаха свежего хлеба из угловой пекарни, а днем улицы принадлежали детям, которые с азартным криком гоняли на велосипедах, не зная, что такое страх.

Тут… раньше было по-настоящему спокойно. И это спокойствие казалось вечным.

А потом пришла беда.

Она не ворвалась с грохотом, не обрушилась лавиной. Она подползала серой, липкой изморозью. Медленно. Вкрадчиво.

Сначала это были лишь новости, которые шепотом передавали в очередях, испуганно оглядываясь.

Потом пришли редкие, сухие щелчки выстрелов где-то там, за горизонтом, которые поначалу принимали за грозу или петарды.

А затем город заполнили колонны военной техники, тяжелые и серые, пропахшие соляркой и металлом. Солдаты как-то незаметно стали частью нашей изломанной повседневности.

Они были повсюду, вплетаясь в мирный пейзаж чужеродным камуфляжным узором. На рыночной площади, у закрывающихся магазинов, в сквере. И, конечно, у нас в приёмном покое.

Они приходили, уходили и снова возвращались. Я видела их усталые глаза, смотрящие куда-то вдаль и сердце кровью обливалось.

И, как ни странно, от этого присутствия становилось спокойнее. Глупо, наверное, почти по-детски наивно. Но пока по нашим улицам ходили наши солдатики, казалось, что они — живой щит, что ситуация всё ещё под чьим-то контролем.