Я резко подаюсь к ней, хватая за плечи.
– Ты с ума сошла?! Ты хоть понимаешь, что ты несешь?! Это трибунал!
– Нет, – спокойно отвечает она, прожигая меня ненавидящим взглядом. – Я не сяду. И я не позволю, чтобы на меня повесили растрату. На дно, Егорушка, так вместе. Как семья. А не я на нарах, Анька в детдом, а ты к своей рогатке.
И взгляд у неё в этот момент такой… решительный, что становится ясно: она не блефует. Она действительно способна выжечь всё вокруг, лишь бы самой остаться в белом.
– Я ребёнка своего не позволю ободрать, – добавляет она. – Если ты как отец не шевелишься, чтобы защитить нас от нищеты, то я буду шевелиться. Любыми способами.
Я отворачиваюсь, чувствуя, как в висках начинает стучать тяжелый, ритмичный молот. Провожу рукой по затылку, стирая холодный пот.
Сука.
Я ведь пытался по-хорошему. Правда пытался.
Когда мы только приехали в этот проклятый город, я верил, что смогу всё разрулить. Я ведь честно водил Аню в парк. Гулял с ней, покупал ей эти дурацкие шарики, заглядывал в её глаза, пытаясь найти в них свои черты.
Старался принять её как часть себя. Потому что если она моя… то это навсегда.
Но с каждым днём петля только затягивалась. Проблемы росли, как снежный ком, несущийся с горы. Ника давила, вымогая деньги, которых у меня не было.
Командование давило, требуя поминутных отчетов о моем «воскрешении».
А Надя… Надя пропала.
И это бесит, это выворачивает наизнанку больше всего. Потому что из всего этого нагромождения лжи, грязных денег и чужих претензий — она была единственным настоящим и чистым, за которое я держался в своем уме.
Единственной женщиной, к которой я по-настоящему хотел вернуться, когда закрою этот позорный долг перед прошлым.
Я снова, уже почти не глядя, беру телефон. Пальцы привычно бьют по цифрам. Смотрю на экран.
Вызов. Тишина. И снова сухой, издевательский обрыв.
Абонент недоступен.
И внутри меня, где-то под ребрами, медленно и страшно начинает созревать понимание. Надя не просто не берет трубку. Она вычеркнула меня. Просто ушла.
Может быть… возвращаться мне уже просто некуда. Там, где была моя жизнь, теперь такая же пустота, как в этой чертовой трубке. И самое горькое я сам нажал на кнопку сброса.
Глава 14.
* Ника *
Я смотрю на Егора и внутри у меня всё кипит.
Это не просто злость, не та мелкая женская обида, которую можно заесть мороженым или выплеснуть в короткой истерике. Это настоящее, первобытное бешенство.
Оно клокочет где-то в гортани, обжигает легкие, потому что я вижу, как он мечется. Как загнанный зверь в клетке, которую сам же и построил.