Серега рядом тяжело, со свистом дышит, отирая лоб рукавом. Вадик молчит, глядя на кровавый след, тянущийся от входа. Мы смотрим друг на друга, и в этом взгляде — всё, что мы боимся произнести вслух.
Мы понимаем: если город падет, если сюда войдут те, кто выпустил тот дрон… если они увидят в наших палатах людей в этой форме…
Густая, свинцовая тишина повисает над нами.
– Чё делать-то будем, Надь?.. – совсем тихо, почти по-детски спрашивает Вадик, глядя на закрытую дверь операционной.
И у меня, всегда знавшей, как остановить кровотечение или поставить капельницу, впервые в жизни нет ответа.
Глава 9.
Из оцепенения меня выдергивает голос тети Зои.
– В душ иди, – бросает она, отсекая любые возражения еще до того, как они успевают оформиться в моем воспаленном мозгу. Она не смотрит на меня, её руки уже заняты заполнением журнала. – Пять минут тебе и давай обратно. Нам сейчас каждый человек на счету. Смена будет бесконечной.
Я лишь послушно киваю. Не спорю. В голове царит звенящая пустота, в которой только и есть место, что для коротких команд.
В раздевалке я срываю с себя одежду с каким-то яростным остервенением. Кажется, что ткань жжет мне кожу, что она ядовита. Вода в кране ледяная, колючая, но я не чувствую холода. Я тру руки, шею, лицо до красноты, до боли, пытаясь смыть не только грязь, но и тот липкий ужас, который забился под кожу.
Смотрю на себя в мутное зеркало над раковиной. Бледная, как мел, губы искусаны, а глаза… глаза чужие, глубокие, полные того, что нельзя произносить вслух. Но времени на слабость нет.
В нашей больнице «пожалеть себя» — это непозволительная роскошь, на которую у нас нет права. Я натягиваю чистую, хрустящую форму, туго перехватываю волосы резинкой и возвращаюсь в строй.
Работа засасывает, как трясина. Коридоры наполнились стонами, запахом йода и свежей крови. Палаты, раненые, бесконечные капельницы, которые нужно менять, крики, которые нужно игнорировать, чтобы просто делать свое дело.
Мы работаем молча. Лишние вопросы сейчас — это лишняя боль. Мы не спрашиваем «как?», мы спрашиваем «какая группа крови?». Потому что если остановиться и начать думать об именах и судьбах, сердце просто не выдержит, лопнет, как передутый шар.
Я ловлю себя на том, что раз за разом ищу глазами ту самую дверь операционной. Но страх пересиливает любопытство. Кажется, если я увижу его снова, израненного, беззащитного, то боюсь, что во мне окончательно умрет медсестра и останется только напуганная женщина. А это сейчас верный путь к катастрофе.
К вечеру над больницей повисает странная, нехорошая тишина. Напряжение достигает своего пика. Шёпот в коридорах становится змеиным, тягучим.