Я угрюмо молчу.
– И ведь до сих пор, он на тебя у этой колонки смотрел так, будто кроме тебя, во всем этом огромном мире больше вообще ни единой живой души нет. Будто ты его единственная икона.
Господи… Ну зачем, зачем она говорит мне всё это прямо сейчас, когда мне и так нечем дышать от осознания масштаба нашей общей катастрофы?
– Ба… ну пожалуйста, перестань, мне больно это слушать.
– Нет, теперь ты меня не перебивай, дай досказать, – теперь уже она жестко не дает мне вставить ни единого слова, пресекая любую попытку защититься. – Ты сейчас сидишь тут и только свою уязвленную девичью обиду слушаешь. Каждую секунду её баюкаешь, как ребеночка. И я тебя, поверь мне, очень хорошо понимаю, сама молодой была, сама рыдала от ревности. Но знаешь, что твоя обида с тобой сейчас делает?
– Что?
– Она тебе на ухо шепчет только одну половину правды, самую удобную для тебя.
Я невольно хмурюсь.
– В каком это смысле, половину правды? Не понимаю я твоих загадок.
– А в таком. Ты сейчас сидишь и до мелких подробностей вспоминаешь только то, как тебе плохо, одиноко и больно было все эти месяцы. Каждую свою слезинку сосчитала. А ты попробуй, хоть раз вместо этого вспомнить, сколько у вас хорошего, чистого и настоящего было. Разбитую чашу, говоришь мне тут, не склеить больше? – негромко, с легкой ехидцей переспрашивает она.
Эту фразу про чашу я ведь говорила Егору там, у колонки... Она слышала. Конечно же, эта старая лиса всё прекрасно слышала через приоткрытое кухонное окно.
– Иногда, конечно, её действительно не склеить, как ни старайся, тут ты права, – неожиданно соглашается бабушка, и я уже готова облегченно, победно выдохнуть, думая, что спор окончен. Но она выдерживает гроссмейстерскую паузу и неторопливо добавляет, добивая меня окончательно: – А иногда, внучка, эту чашу никто на самом деле и не бил. Просто люди по глупости своей, по гордости слепой решили, будто она разбилась, испугались осколков мнимых и сами же её на помойку выбросили. Хорошую-то вещь.
После этих слов она поднимается из-за стола так спокойно и обыденно, будто мы обсуждали погоду на завтра. Спокойно собирает большую деревянную доску, сплошь уставленную ровными рядами пельменей, и не спеша направляется к старой морозилке в сенях.
А я так и остаюсь сидеть в одиночестве. Неподвижно, сжимая в закоченевших пальцах маленький, подсохший кусочек сырого теста.
А что, если моя бабушка сейчас права?
Именно эта лишающая покоя мысль потом еще очень и очень долго, до самого серого рассвета, не дает мне сомкнуть глаз.
Глава 26.
Осень в этом году выдалась пугающе ранней, сырой и пронзительно унылой.